Рулетка господина Орловского - Владимир Черкасов-Георгиевский

Артельное «толковище» на этот счет не удалось провести из-за революционно заполыхавшего 1917 года, когда разметалась по сторонам, отправилась на небо и в преисподнюю масса честных петроградцев и изрядно — «аховых». Затерялся след Студента, и вот, извольте, появился-таки старый знакомый под новым именем — Гимназист теперь не сомневался в этом.

Ленька, как и обещал, отвалил за работу Гуньке изрядную сумму. Распечатал в честь ее удачи бутылку французского шампанского, заставив девицу выпить несколько фужеров кряду. Гуня было решила, что Гимназист полезет под юбку, но он при ее намеке в этом отношении нахмурился и выпроводил разыгравшуюся хипесницу вон с «малины».

Потом к гаврилке со свежими новостями зашел Мохнатый, вернувшийся после объезда злачных мест Петрограда. Хозяин притона являлся одновременно скупщиком краденого, получил свою кличку из-за разросшейся бородищи с усами в пол-лица, а также по многосторонности знаний и навыков в преступном. мире бывшей столицы Российской Империи.

Колька сел к столу, опрокинул в рот рюмку водки и сообщил:

— Сутенер Брошки Егорка Факир тебе челом бьет, просит не думать ничего плохого про нее, он за то ручается головой.

— Вот как? — желчно воскликнул Леня, поправляя пенсне на заклеенной пластырем переносице. — Потерял свою башку Факир! Он сам тебе это заливал?

— Нет, передал через Сеньку Шпаклю из твоих ребят. А чего ты негодуешь на Егория и его биксу?

— Бикса та — Пиявка вонючая, — злобно аттестовал Леонид Аньку, которую лобызал в прошлую ночь, — водится с ищейкой и провокатором! Знал я его при старом режиме Сержем Студентом, а нынче он прозывается повсюду, видно, настоящим именем — Борисом Ревским.

— Постой-ка! — загорелись глаза и у Мохнатого. — Боря Ревский — журналист, такой блондин синеглазый, по дамочкам специалист?

— Он! Ты его откуда знаешь?

— Борю-то? — взволнованно переспросил Мохнатый. — Та еще гнида, лишь на вид ароматный, чисто побритый да завитой. На ЧеКа Ревский трудится.

Гимназист в возбуждении ударил кулаком по столу, отчего бутылка с остатками шампанского подпрыгнула, упала на стол И разлилась, но они с Мохнатым не обратили на это внимания.

— Кокаин из перламутровой табакерки занюхивает? — Леонид опять выложил выразительную примету.

— Именно из такой кидает в ноздрю.

— Он, Колечка! Ну и дела-деловские, его сегодня на «Версале» Гунька высмотрела, обедал душа в душу с Брошкой.

— Может, случайность? Ревский до ховырок очень падкий.

— Какое там! В агентках у него Анька, он как в зал вошел, она ему — «маяками», и Серж-Борис ей в ответ подмигивает. О каких-то серьезных делах они потом за столом советовались, а вид амурный чебу-чили для блезиру.

Мохнатый поскреб бороду, произнес с горечью:

— Вот тебе и Брошка. А глянешь — своя в доску.

— Этот Ревский, когда в Студентах еще ходил, много «домушников» отдал фараонам. Тогда были лишь подозрения, теперь не сомневаюсь, что тухлый он насквозь.

— Получается так, Леня, — проговорил «ямник», как и многие из уголовных, по крайнему уважению к Гимназисту стараясь называть его не кличкой, а именем, — при царе на полицию он трудился, теперь — на ЧеКа. Такого исправишь лишь пулей.

Задумчиво усмехнулся Гимназист.

— Прихватить его сначала надобно, а Студент скользкий, как налим. Скольких провел этот красавчик, от каких расправ вовремя уходил1 У него дар высокий по амурам и журналистике, потому как природный он шпион, провокатор, заранее чует жилочками… Из редакций своих он уж, должно быть, забился в омут поглубже. Теперь и в «Версале», наверное, появится нескоро.

— А Брошка куда денется? Отыщем через нее.

— Давай, Мохнатый, помозгуем об этом и том, что нам эти Брошки, Гусарки и прочие шалавы подкинули.

Они стали неторопливо выпивать, больше курить, так же как и Ревский за обедом с Брошкой, обдумывая ответные действия.

Не дремали их противники. На немедленной встрече Ревский и Орловский решили, что Борис пока исчезнет из поля зрения петроградской публики, как и предположил Гимназист, беседуя с Мохнатым. Потом Орловский обсуждал с Мари ее дальнейшее поведение в «Версале», куда ему, конечно, в ближайшее время уже не было ходу.

В итоге на следующий вечер Мари, надев юбку-клеш и уложив косу жгутом на затылке, отправилась с верным ридикюлем под мышкой на разведку в кабаре. В зале «Версаля», многозначительно кивнув Яшке, она попросилась в кабинет, где была в прошлый раз, весьма удобный, как резидент объяснил, благодаря ближнему выходу на улицу через кухню.

Бывалый половой мгновенно провел ее туда и еще раз засвидетельствовал, что «могила», шепнув Мари по наводке Брошки:

— Никакого Бронислава Иваныча не имею чести знать-с, а вас покорнейше благодарю на неоставле-нии и внимании.

Мари с признательностью кивнула и дала понять, что знает, откуда ветер дует:

— Анна Сергеевна здесь?

— Как же-с, в зале.

— Пригласите, Яша, ее сюда и накройте чайный стол по-английски сразу: в середине фрукты, кругом тарелочки со сластями. А также — ветчина, печенье, булочки, масло, лимон, сливки, сиропы.

— Каков порядок-с вин, сударыня?

— Лафит для Ани, а еще бургонское и кларет, которые слегка подогрейте в горячем песке.

Официант выслушал ее, поклонился и, удаляясь, замурлыкал старомосковскую припевку:

Где Калуцкая застава, Там стоит трактир большой, В отделении направо Служил Ванька-половой…

Мари окликнула его:

— Господин Морфесси поет сегодня?

— Обязательно-с. Не успею накрыть, как услышите Юрия Спиридоновича.

Вскоре в кабинет юркнула Анька.

Она налила и залпом выпила большой бокал вина, потом пристроилась на диванчик рядом с Мари, проговорила, делая страшные глаза:

— Вы, Маша, через Борю Ревского и вашего Иваныча все возникшие предосторожности должны знать, и давайте ни звука больше о том.

— Пардон, как это? — удивилась Мари. — Я сегодня пришла, потому что Гимназист обещал сообщить через кого-то из «версальских> о последствиях нашего с ним разговора у Мохнатого.

— Не дай Бог, милая, нам последствий-то. А знать Ленька о них даст, не сомневайтесь. Мне же покамест ничего не ведомо.

В зале с эстрады Морфесси начал популярнейший у петербургского бомонда романс:

Я помню вечер… В доме спали.

А мы в аллее, милый друг,

Как дети, в трепете дрожали

За каждый ветер, каждый звук.

Руки пожатье… Полуслово…

А в доме тихо, нет огня,

И только с неба голубого

Луна светила на меня…

Нервничающая Брошка, словно чувствуя подстерегающую ее беду, снова залпом опорожнила бокал вина и сразу охмелела.

В приоткрытую дверь кабинета сунул голову Яшка и обратился к Анне:

— Анюта, тебя вызывают на минуту.

Та поднялась и, привычно охорашиваясь, вышла в зал. Яшка провел ее через кабаре к коридорчику в подсобные помещения. Там в