Пифагор - Александр Немировский

и задумался: «Этот день стал для меня и моего народа переломным. Там, за мостом, осталась земля, столетия возделывавшаяся крестонеями, могилы отцов и дедов, а здесь заселённая кочевниками, не знающая плуга степь, но ведь иного выхода не было. А как примут нас эти кочевники, не раз вторгавшиеся через Данувий и опустошавшие наши поля? Конечно, сейчас им не до нас. Огромное персидское войско уже, должно быть, перешло Данастрий и находится где-то близ Ольвии. А что, если нам двинуться к порогам Данаприя, где скифы хоронят своих царей, и предложить им помощь в войне с Дарайавушем? Выше порогов обитают данники скифов, чуждые им по языку и обычаям племена. Неужели среди их лесов не отыщется места для наших женщин, детей и стариков? А мы, воины, оплатим эту землю своею кровью, а если понадобится — и жизнью».

И вновь память возвратила пещеру на Самосе, и Залмоксис явственно услышал голос Пифагора и его рассказ о гиперборейской белизне. «Мог ли я думать, что судьба забросит меня в места, где никто не слышал даже звука эллинской речи, куда откровения эллинских софосов смогут дойти, как эхо, через сотни, если не через тысячи лет...»

Монолог

   —  Меня зовут... — начал Гиппас. — Нет, Ксенофан, я не раскрою своего имени. Ещё недавно я был рабом Пифагора. Однажды его голос рассказал о встрече с тобою в Регии и завязавшемся тогда споре. Воспроизведя его в нашем присутствии, он рассчитывал на одобрение. Но я принял твою сторону, конечно, отведя взгляд, ибо знал, что Пифагор читает мысли. Наедине с собой я находил всё новые и новые доводы в твою пользу. И вот я пришёл к единственному софосу, которого знаю по описанию. Ты и впрямь оказался таким, каким тебя представил Голос. А что стоит за Голосом, мне неведомо — ведь перед испытанием нам завязали глаза, да и потом, ведя занятия, он не открывал лица. Может быть, там, в небесных сферах, звучит голос бога, но на земле гармония не может быть безликой. Прости меня за сбивчивую речь. Однажды мне показалось, что голосом Пифагора вещает какое-то чудовище, вознамерившееся подчинить нас себе. Я потерял сон. И вот, когда к моему другу прибыл его брат, я вспомнил, что есть иная жизнь, и мне стало ясно, что нужно уйти. Нет, я не предатель. Я буду всю жизнь благодарить Учителя за то, что мне было дано проникнуть в тайны природы и сознания. Но я должен видеть лицо говорящего, обмениваться с ним взглядом, призраку я не могу доверять. И если кто-то видит меня, даже если он не уступает разумом богу, я должен видеть его. Я читаю в твоих глазах осуждение: «Нельзя менять учителей!» Но я ничего не прошу. Мне хочется, чтобы ты только выслушал меня.

Ксенофан втянул ноздрями воздух.

   — Я жил со смолокурами, — продолжил юноша. — Силла возвысила меня в моих мнениях, укрепила в решении объединить тех, кто хочет быть философами, а не безгласными рабами Пифагора. Ты ещё услышишь о нас, Ксенофан!

Другим голосом

   — Из прошлого моего объяснения, — послышалось из-за занавеса, — вы узнали о форме и свойствах тетрактиды, протяжённой в трёх измерениях, и о её принадлежности Гермесу. Сегодня мы обратимся к пентаде и к её удвоению — декаде. Отложите в сторону счётные палочки — они вам не понадобятся. Пентада перед вами, в пальцах правой и левой руки во всей наглядности геометрического построения. Сжав пальцы одной из рук, вы создаёте единство — кулак. Разжав, ощущаете подвижность каждого из пальцев. Этого нет ни у одного из животных, кроме наиболее близкой к человеку обезьяны. Пеласги, исчезнувшие как отдельный народ, понимая близость человека и обезьяны, называли их одним и тем же словом.

Тетрактида — соединение двух родственных чётных чисел — доад. Пентада — чётного и нечётного, доады и триады. Она — сложное число, содружество чета и нечета, а также их свойств. Именно поэтому божество, создавая высших животных, дало им пять когтей и пять пальцев. Они и сила, и счёт.

Всё больше входя в образ Учителя, Филарх почти ощутил себя им. Страх, охвативший его вначале, полностью исчез.

   — Гармонически сопряжённая и бесконечно расширяющаяся вселенная, — продолжил он, — которую я называю космосом, состоит из пяти первоэлементов: земли, огня, воздуха, воды и небесного эфира, которым соответствуют пять многогранников — куб, пирамида, октоэдр, икосаэдр, додекаэдр — и пять планет, описывающих наклонные орбиты над неподвижным, расположенным в центре очагом, заложенным в основании вселенной, как киль при сооружении корабля.

«Учителю понравилось бы такое сравнение!» — с радостью подумал Филарх, заглядывая в щель занавеса. Обращённые в его сторону лица были внимательны и сосредоточенны.

   — Вы уже знаете, что две пентады образуют декаду, два нечётных — чётное. И мы, эллины, как некоторые другие народы, отнюдь не случайно обращаемся при любом исчислении к декаде. Декада обладает многими свойствами, которых нет у других чисел, и именно поэтому она — совершенное число. Прежде всего заметим, что декада — чётное число, и что чётных и нечётных в нём поровну, без перевеса в ту или другую сторону. Декада — это совершеннейший образец, содержащий все мыслимые пропорции чисел. Она — восприемница бесконечного.

Декадами считают народы Европы, а из народов Азии — индийцы. Большинство народов Азии считают дюжинами. Счёт декадами индийцев, в землях которых я побывал, — свидетельство того, что их предки были переселенцами из тех мест, которые ныне заселяют скифы, воюющие с царём царей Дарием.

Таковы числа, являющиеся сущностью и выражением вещей, обладающих пределом. Всё познаваемое передаётся числом. Занимаясь арифметикой, мы познаем мир. Она отвращает умеющих считать от неправды. Этого на сегодня достаточно. Постарайтесь запомнить сказанное, ибо иначе вам не разобраться ни в геометрии, ни в астрономии.

У подземного хода Филарха ожидал Эвримен.

   — Удивительно! — воскликнул он. — Словно бы я слышал Самого. Но я бы добавил его изречение: «Что есть справедливость? Четвёрка, ибо она воздаёт равным за равное».

   — Зачем я буду отнимать хлеб у тех, кто говорит только своим голосом, и к тому же пойми моё волнение — голос мог сорваться.

Эвримен обнял друга.

Посидония

Остались позади сосны и пихты Силлы. Отступили каменные осыпи лежащих за нею гор, и взору Пифагора открылась плоская, как ладонь, равнина, напоминавшая ему месопотамскую степь перед Вавилоном. Хлеб был уже скошен и сжат. Обнажённый пахарь вёл борозду, обходя скирды соломы. На иссиня-чёрных отвалах земли копошились тучи птиц.

Оживив в памяти рассказ Ксенофана, Пифагор мысленно воспроизвёл треугольник, образованный местом, где он стоял, и двумя точками Тирренского побережья — Элеей и Посидонией.

«Ксенофана навещу на обратном пути, — решил Пифагор. — Надо начать с горестного».

Стражи городских ворот, бросая на каменный порог игральные кости, не обратили на пришельца внимания. Дорога с глубоко врезанными колеями вывела Пифагора к квадрату агоры. Массивная колоннада из жёлтого камня словно бы вырастала из земли. «Святилища Геры и Посейдона», — подумал Пифагор, вспомнив рассказ Никомаха. В полустадии от храмов на пустыре, заставленном отёсанными глыбами и брёвнами, сновали люди. Видимо, там сооружали ещё один храм. Ему сразу указали дом, выделявшийся среди соседних приземистых строений не только высотой, но и голубоватым цветом стен. Раб проводил Пифагора до массивной двери, отделанной медью.

   — Хозяин внутри, — сказал раб.

Никомах сильно постарел. Глубокая морщина прорезала его лоб, побелели густые брови. Но говорок и быстрота движений — прежние.

   — Я вижу, торговля лесом приносит доход, — проговорил Пифагор, оглядывая лесху, не уступающую размерами той, в которой принимал гостей Поликрат.

   — Лесом уже не занимаюсь, — отозвался Никомах. — Вот уже год, как я компаньон эгинца Сострата.

   — Эгинца? — удивился Пифагор.

   — Ну да. Это очень богатый судовладелец. Он ведёт торговлю с Иберией. Вот, взгляни!

Никомах снял со стены украшавший её лекиф и повернул донышком к Пифагору.

Пифагор прочитал вдавленные в глину три буквы: «СОС»

   — Это наша торговая марка, — с гордостью произнёс Никомах. — Её знают повсюду. Мастерские же у нас в Пиргах и Грависках.

   — Но ведь это тирренские города! — заметил Пифагор.

   — Тирренские. Тиррены у нас в доле. В Пиргах и Грависках живёт много эллинов и кархедонцев. И никто на тирренов не в обиде.

Никомах повесил лекиф на место.

   — Я получил твоё послание, — продолжил Пифагор. — Слишком краткое. Я хочу всё знать. Ты ведь в Тиррении, кажется, единственный очевидец...

   — Я старался избегать подробностей. Они печальны.