Светлые века - Йен Р. Маклауд

и чопорные обитатели Хаундсфлита переступали через эти следы, направляясь по делам своих многочисленных гильдий. С точки зрения физического труда быть сборщиком арендной платы оказалось легко. Я прыгал по клумбам. Я игнорировал крики рассерженных садоводов и детей-прогульщиков. Я разбирался с трусливыми и напыщенными собачонками, то подкупая их печеньем, то отоваривая носком башмака. Не идет ни в какое сравнение с отловом коброкрыс. «А-а, это ты…» Меня тут почти не запоминали, я знай себе смотрел и слушал, как гильдмистрис в тапочках шлепают в судомойню и бренчат посудой, доставая чайник с отбитым носиком, в котором хранят деньги с невинной уверенностью в их неприкосновенности. Возвращался тем же вечером по тому адресу, где хозяев не было дома или они притворились, что их не было. К входной двери присылали младшего ребенка. Наступало затишье, а потом раздавалось звяканье и грохот выдвижных ящиков в поисках того, что должно, должно, должно – ну зачем же я вышла замуж за этого ублюдка! – там быть…

Я научился замечать тревожные признаки грядущего выселения. Слегка несообразное напряжение в пальцах гильдмистрис, отдающей последний драгоценный шиллинг, вкрадчивый мясной запах бараньей головы в булькающей кастрюле, в то время как остальная часть улицы уплетала отбивные. На улице – взгляд куда-то в сторону стены, покрытой штукатуркой с каменной крошкой, мозолистая от тяжелой работы рука взъерошивает волосы, а потом тянется ко мне, хотя в этот момент чаще всего начинала лаять собака, плакал ребенок, пел чайник, и смутная мечта о некоем другом разговоре, в котором цифры в столбцах арендной книжки выглядели бы прилично, так и оставалась призрачной. Эти гильдейки предлагали свои тела, будто залитые слезами свертки, внутри которых таилось раскаяние, и я едва ли прибегал к своей врожденной осторожности, чтобы им отказать. За годы, прошедшие с момента почти бесценной встречи с Дорин, я научился время от времени получать желанное облегчение с веселыми и деловитыми женщинами, которые открыто занимались своим ремеслом. В их случае одна сторона платила другой, но, по крайней мере, в таких сделках было что-то честное – почти чистое, медицинское, гигиеничное.

Забыв про ланч, я добрался до Санрайз-Кресент. Существовали жесткие различия между этими проездами, садами, переулками и проспектами, где члены гильдии переписчиков делили стены спален и мусорные баки с диспашерами и сертифицированными младшими счетоводами. Каждый считал себя выше остальных, и особенно выше того, кто не состоял в гильдии (признать, что я мизер, было выше их сил) и зарабатывал на жизнь сбором арендной платы. Поэтому я всегда замечал тех, кто относился ко мне по-человечески. Вследствие чего мастер Мэзер, который жил один в доме номер 19 по Санрайз-Кресент до своего выселения прошлой зимой, привлек мое внимание.

Невысокий, кругленький и бледный, пухлолицый и стриженный под горшок, мастер Мэзер излучал некую разновидность простодушия, и его гнусавый голос, колыхающиеся слои его плоти сперва пробудили во мне то самое желание, которое наверняка испытывали соседи – сделать так, чтобы этот жизнерадостный пузырь лопнул, надавить пальцем и проколоть тестообразные складки, чтобы выпустить тот веселящий газ, которым он, казалось, был наполнен. Мастер Мэзер жил холостяком, поскольку госпожа Мэзер давно его бросила, одевался в синюю робу члена Гильдии прачек, чистильщиков и пятновыводильщиков, а еще он любил свою работу. Как-то дождливым днем прошлой осени, в 98 году Нынешнего века, он пригласил меня в дом, чтобы кое-что показать.

Серые пятна от сажи и зеленые пятна от травы; плесень и никотин; пролитый соус беарнез или коричневые круги от пота – мастер Мэзер заполнил тесные комнаты своего дома пакетами с испорченным бельем, тайком вывезенным из «Брендивуд, Прайс и Харпер», большой химчистки с золотым фасадом на Чипсайде, где он занимался своим ремеслом. Пиджаки с длинными узкими фалдами, камербанды, боа из перьев и старинные крестильные рубашки; он мог рассказать историю жизни предмета одежды просто по запаху и фактуре складок. И пока он трогал полоску кружева в угольных пятнах и объяснял, как будет вываривать его в молоке и мыле, я понял, почему мистрис Мэзер, вероятно, ушла от него. Большинству гильдейцев была свойственна зацикленность на работе, но мастер Мэзер довел свой энтузиазм до уровня блаженной мании. И все же, каждое утро бродя по Хаундсфлиту как сомнамбула, после нескольких часов борьбы с очередной статьей для «Новой зари», избегая переулков и каждую ночь возвращаясь домой с больными ногами, слишком уставший, чтобы видеть сны, я стал воспринимать свои визиты к мастеру Мэзеру как яркие островки облегчения. Однажды я даже зашел в «Брендивуд, Прайс и Харпер» и позвонил в отполированный колокольчик. Пожатие плечами, ухмылка, и его вызвали – он просиял, как обычно, готовый с удовольствием устроить экскурсию даже мизеру, сборщику арендной платы, вроде меня. Чем дальше мы заходили в гудящие цеха заведения, где последние два века чистили облачения лондонских архиепископов, тем изысканнее становилась одежда. След от утюга на блузе с такой замысловатой жемчужной вышивкой, что она выглядела как доспехи феи. Пятно от чернил на ослепительно белом платье будущей невесты, охваченной суицидальными мыслями. Я раньше и не думал, что у Гильдии чистильщиков есть много поводов применять эфир, но при разумном напеве верного заклинания даже такой ущерб можно было восстановить. Несомненно, я не должен был видеть те открытые книги и нарисованные мелом знаки, которые увидел. Напевая надтреснутым голосом, будто играя на сломанной флейте, мастер Мэзер водил руками над медным чаном, призывая резвящиеся в сияющей жидкости стайки панталон. Его пухлые руки, лицо и все подбородки в полумраке казались странно прозрачными. Его мир можно было усовершенствовать, гоняя чужие тряпки плавными кругами в эфирированном чане. Пятна были его вотчиной, он их впитывал. Когда я в конце концов отправился домой по Докси-стрит, в моем воображении они продолжали плавать внутри него, серые и прозрачные, словно рыбьи потроха.

На прошлое Рождество я получил от мастера Мэзера в подарок носовой платок, зеленый с малиновым, сложенный треугольником; он казался новее, чем в тот момент, когда вышел из-под пресса на фабрике. От прикосновения к нему у меня заболела кожа. Я неловко спрятал платок; для этого человека весь мир был просто кучей стирки, и меня все время подмывало схватить его за грудки и швырнуть через всю комнату в груду нижних рубашек, наорать на него и поколотить, заставить понять, что грязь – неотъемлемая часть бытия.

– Вот что вчера принес домой.

Всего через неделю после Рождества, в своей полутемной гостиной, он достал обтянутую шелком коробочку. Кто-то детским почерком ее надписал, и остаточного эфира хватило, чтобы слово выделялось,