Необратимость - Челли Сент-Клер

Я наблюдаю за ней так, словно она может исчезнуть в любую минуту. Потому что я уже знаю, что так и будет.

Возникает искушение закрыть глаза — восстать против этого коварного метода пыток. Но Сара заслуживает большего, чем быть запертой в камере, чтобы встретить свой конец в одиночестве. Это прошлое, и, поскольку исход изменить невозможно, у нее должен быть хотя бы свидетель ее последних мгновений, какими бы болезненными они ни были.

Этим свидетелем всегда должен был быть я.

Я бунтую, не позволяя этому превратиться в пытку.

— Ты ничтожный, жалкий ублюдок, ты знаешь это? — Низкий голос викинга звучит невнятно, пока он жует то, что пахнет как жирный бургер из фастфуда. Мой пустой желудок болезненно сжимается, но я отказываюсь обращать на него внимание.

У нее не так много времени.

Сейчас здесь только я и Сара. Она бдит, ожидая конца.

Она знает, что будет дальше. Я вижу, как минуты утекают медленным потоком песка. Ее неровное дыхание и беспокойные пальцы превращаются в поникшие плечи и медленно капающие слезы.

И вот, наконец, когда уровень песочных часов опускается ниже половины, она вздергивает подбородок, выпрямляет спину и делает глубокий вдох. Ее глаза закрываются.

Еще один вдох, затем второй, и она начинает петь.

Хотя все ноты, кроме нескольких высоких, слишком тихие, чтобы камера могла их уловить, я вижу это по тому, как она запрокидывает голову, раскачиваясь в такт ритму.

Сквозь пелену перед глазами я почти могу представить ее на пустой сцене, освещенной единственным прожектором, когда она играет на своей акустической гитаре голубым медиатором, подходящим к ее платью. Тем самым, который я подарил ей все эти годы назад, на день рождения.

Именно он заставил ее решить, что во мне есть что-то стоящее.

Ее слезы свободно текут сквозь сомкнутые ресницы, заливая раскрасневшиеся щеки и капая с подбородка. Но в ее выражении лица чувствуется яростная решимость. Знание того, что она боролась изо всех сил, а когда увидела неизбежный конец, решила встретить его на своих условиях. Мирно, с тем, что она любила больше всего.

Музыка.

Воздух обжигает легкие, с каждым вдохом на грудь давят неумолимые ремни, которые приковывают меня к этому креслу. Говорят, жизнь проносится у тебя перед глазами, когда знаешь, что скоро умрешь, и я не знаю, видела ли она это, когда пела, но это то, что я вижу сейчас.

Жизнь Сары Карлайл прокручивается в моей голове как фильм в ускоренной перемотке, замедляясь на фрагменте, который изменил траекторию моей собственной жизни.

— Я не позволю тебе покончить с собой таким образом, Айзек. — Она бросается к дивану, на котором я лежу, и выхватывает бутылку виски из моей ослабевшей руки. Ошеломленный, я следую за ней на кухню, где она выливает содержимое нескольких бутылок в раковину. — Я здесь уже месяц, а ты занимаешься этим каждую ночь.

— Какое это имеет значение? — Я не пытаюсь ее остановить. Купить еще — проще простого.

— Это имеет значение… — Она поворачивается ко мне лицом, ее глаза свирепые. — Потому что ты купился на ложь о том, что ты плохой по своей сути, и теперь у тебя миссия по уничтожению самого себя. И меня это достало.

Я сажусь на барный стул и опускаю голову на столешницу. Она ошибается.

— Я позвонила Таннеру. — Бутылки звенят, когда она выбрасывает их в мусорное ведро. — Он сказал, что ты ведешь себя так весь последний год, но ты и его не слушаешь.

— Я не пью на работе. Только по ночам.

— Дело не в этом. Ты не можешь продолжать в том же духе.

Я поднимаю голову и смотрю на нее сквозь пьяную дымку.

— Почему я разрешаю тебе оставаться здесь?

— Ну, я думала, что это потому, что мне временно негде жить, но теперь я подозреваю, что тебе нужно было услышать правду.

— Как скажешь.

Ее глаза прищуриваются.

— У тебя есть предназначение в этом мире, Айзек Портер, и это не оно. — Она хватает мои ключи со стойки и тянет меня за руку. — В нескольких кварталах отсюда проходит встреча, которая начнется через час. Я за рулем.

Я потакаю ей, но останавливаться не планирую. Мне слишком нравится мое оцепенение.

И все же я позволяю ей отвезти меня на эту встречу и на последующие, потому что, возможно…

Возможно, я надеюсь, что она права.

Дверь Сары открывается.

В комнату входит Хранитель времени.

Секунду спустя тот же мужчина встает между телевизором и моим креслом, загораживая мне обзор. Я даже не заметил, как он вошел в клетку.

— О, только посмотрите. Как раз вовремя. — Он берет в руки пульт.

Мое сердце болит и пульсирует в груди.

— Подожди, — бормочу я, едва понимая, с кем говорю. — Я еще не закончил.

Он направляет пульт на экран, как заряженное оружие.

— О, но я боюсь, что она закончила.

Но его издевка не достигает цели, потому что в этот момент Сара поворачивается и смотрит прямо в камеру.

Как будто она знала, что однажды я увижу эту запись.

Вот почему, когда меня уводят, я в последний раз смотрю на ее лицо.

Я улыбаюсь.

И, клянусь, она улыбается в ответ.

ГЛАВА 25

Мрачные мысли наполняют меня, как липкая черная смола.

Второй день приносит с собой очередную порцию антибиотиков, ежедневное питание от безымянного амбала, которого я прозвала Роджером II, и чувство отчужденности, доведенное до точки кипения.

Цепь на моей лодыжке дребезжит, когда я сижу, прислонившись к стене, и не слышу его голоса. Все мои слезы высохли, горло пересохло от криков, полных боли.

Я стала обузой. Ни свободы, ни привилегий. Теперь я закована в серебряные кандалы — какая ирония, учитывая, что я была прикована к этой стене с того самого дня, как Айзек впервые появился по ту сторону.

Привязанная к нему.

Прикованная к надежде, которую он принес с собой.

Вздохнув, я откидываю голову назад и закрываю глаза, перекатывая гладкий голубой гитарный медиатор между пальцами. Небольшое утешение. От запаха яичницы с беконом у меня сводит желудок. Я ничего не ела, из-за чего антибиотики застряли у меня в желудке, как ядовитые кирпичи. Меня тошнит, я устала и с меня хватит. Я больше не хочу продолжать.

Я не могу.

Мои веки сжимаются еще сильнее, когда клавиатура на двери оживает, и эти ускользающие цифры преследуют меня. Айзек был так близко.

Он вернулся за мной… а я его подвела.