Известие о похищении - Габриэль Гарсиа Маркес

Свободные от дежурства охранники тоже пришли поздравить Пачо. Видя их радостные лица, он забыл, что это его тюремщики: полное впечатление, что компания сверстников собралась на дружескую встречу. Пачо даже подумалось: жаль, что после освобождения он уже не сможет помочь им вернуться к нормальной жизни. Молодые парни приехали из департамента Антьокия в Медельин, растворились в бедных кварталах и научились убивать — привычно и без раздумий. Большинство были выходцами из неблагополучных семей, где отец не котируется, зато влияние матери огромно. Получали они за свою работу бешеные деньги, которые тут же пускали на ветер.

Когда Пачо наконец уснул, ему привиделся кошмар, будто он, свободный и счастливый, вдруг открывает глаза и видит над собой все тот же тюремный потолок. Остаток ночи ненормальный петух не давал ему покоя: он орал так громко и так близко, что Пачо совсем потерял ощущение реальности.

В шесть утра радио подтвердило, что заложников освобождают, но конкретное время не называлось. После бесконечных повторов основной сводки новостей сообщили, что падре Гарсия Эррерос проведет пресс-конференцию в двенадцать часов дня после встречи с президентом Гавирией. «О Господи! — подумал Пачо.— Дай Бог, чтобы этот человек, который столько сделал, не подвел нас в последний момент!» В час дня Пачо объявили, что он будет освобожден, но лишь в пять часов, потом какой-то начальник в маске бесстрастно сообщил, что в соответствии с публичным заявлением Эскобара Маруху отпустят к семичасовому выпуску новостей, а его, Пачо — к выпуску новостей в девять тридцать вечера.

Для Марухи утро прошло более интересно. Около девяти часов какой-то второстепенный босс, войдя в комнату, уточнил, что ее освободят вечером. Потом он неожиданно начал рассказывать о некоторых деталях переговоров падре Гарсии Эррероса, желая, видимо, загладить резкость, допущенную им при последнем визите к Марухе. Тогда пленница спросила, правда ли, что ее судьба находится в руках старика-священника, а он ответил с претензией на юмор:

— Можете не волноваться, вы в куда более надежных руках.

Маруха поспешила объяснить, что имела в виду совсем не это, что она всегда относилась к падре с большим уважением. Правда, сначала его телевизионные проповеди, часто запутанные и непонятные, она пропускала мимо ушей, но после первого обращения к Эскобару поняла, что речь идет о ее жизни, и стала внимательно смотреть каждую передачу. Следила за всем, что делал падре,— за его поездками в Медельин, за развитием переговоров с Эскобаром — и не сомневалась, что падре идет по правильному пути. Сарказм начальника давал повод усомниться: так ли уж Подлежащие Экстрадиции доверяют священнику, как тот говорит об этом журналистам? Еще раз услышав, что в ее скором освобождении есть немалая заслуга падре, Маруха воспрянула духом.

После краткого обсуждения обстановки в стране в связи с освобождением заложников Маруха спросила о кольце, которое у нее отобрали в ночь похищения.

— Успокойтесь,— ответил начальник,— все ваши веши целы.

— Я волнуюсь, потому что кольцо забрали не здесь, а в первом доме, и человека, который взял его, мы больше не видели. Это были не вы?

— Нет, не я,— ответил мужчина.— Но повторю еще раз: успокойтесь, ваши драгоценности целы. Я видел их своими глазами.

Жена майордомо вызвалась купить для Марухи все необходимое. Маруха заказала ей накладные ресницы, карандаши для губ и бровей и пару чулок взамен тех, что порвались в ночь похищения. Потом пришел хозяин, встревоженный отсутствием новостей и опасавшийся, что в последний момент, как это бывало раньше, планы опять изменились. Маруха, напротив, вела себя абсолютно спокойно. Она приняла душ и переоделась в то, что на ней было при похищении, за исключением кремового жакета, который собиралась надеть перед самым выходом.

Весь день радиостанции подогревали интерес общественности, передавая голословные предположения о сроках освобождения журналистов, интервью с их родственниками и невероятные слухи, которые в следующую минуту опровергались еще более сенсационными. Ничего определенного не сообщалось. Услышав голоса детей и друзей, Маруха испытала почти детскую радость, которую омрачала лишь неизвестность. Она снова увидела свою обновленную квартиру и мужа, который оживленно беседовал с полчищами уставших от ожидания репортеров. Теперь, когда удалось не спеша рассмотреть детали новой обстановки, шокировавшей Маруху в первый раз, на душе стало легче. В перерывах исступленной уборки охранники тоже слушали и смотрели новости и пытались подбодрить Маруху, но чем ближе подходил вечер, тем хуже у них это получалось.

Президент Гавирия проснулся без будильника в пять тридцать утра: началась сорок первая неделя его президентства. Чтобы не будить Ану Милену, которая иногда ложилась позже, он поднимался в темноте, брился, принимал душ и, надев официальный костюм, садился на стульчик в холодном, сумрачном коридоре. Здесь президент надевал наушники, включал транзистор и убирал звук. Так он мог прослушать сводку новостей, никого при этом не разбудив. Одновременно президент быстро просматривал газеты — от передовиц до объявлений — и руками, без ножниц, отрывал интересующие его статьи и заметки, чтобы потом обсудить их со своими секретарями, советниками и министрами. Иногда попадались публикации о том, что было обещано правительством, но так и не сделано; тогда президент посылал оторванный кусок соответствующему министру, с пометкой на полях: «Когда, черт возьми, министерство покончит с этим вопросом?» Вопрос решался без промедления.

Единственной новостью дня было грядущее освобождение заложников и связанный с этим визит к президенту падре Гарсии Эррероса, собиравшегося проинформировать Гавирию о встрече с Эскобаром. Президент изменил рабочее расписание, чтобы падре мог попасть к нему в любой момент. Несколько не очень срочных встреч пришлось отменить или отложить. Первым в порядке дня значилось совещание с советниками, которое он начал обычной школьной фразой:

— Что ж, давайте покончим с этим заданием.

Несколько советников только что вернулись из Каракаса, где в пятницу встречались со строптивым генералом Масой Маркесом. Советника по печати Маурисио Варгаса беспокоило то, что никто ни в правительстве, ни вне его толком не знает, какие шаги может предпринять Эскобар. Маса ему сказал, что Эскобар не сдастся, поскольку верит только в амнистию по решению Конституционной Ассамблеи. На это Варгас заметил: «Зачем ему амнистия, если он приговорен к смерти личными врагами и членами Калийского картеля? Помочь она ему, может быть, и поможет, но всех проблем все равно не решит». Отсюда вывод: в действительности Эскобару и его людям срочно требуется надежная тюрьма под охраной государства.

Советники опасались, что падре Гарсия Эррерос, которого ожидали к двенадцати, сообщит о каком-нибудь неприемлемом требовании, возникшем в последний момент, без выполнения которого Эскобар не сдастся и не освободит журналистов. Для правительства это будет страшным ударом. Габриэль Сильва, советник по международным вопросам, предложил две превентивные меры: во-первых, президент не должен оставаться с падре наедине, во-вторых, как только встреча закончится, о ней необходимо дать подробное коммюнике во избежание спекуляций. Проконсультировались по телефону с Рафаэлем Пардо, улетевшим накануне в Нью-Йорк, он этот план одобрил.

Президент принял падре Гарсию Эррероса в специальном зале ровно в двенадцать. С одной стороны на встрече присутствовали падре, два священника из его прихода и Альберто Вильямисар с сыном. Другую сторону представляли президент, его личный секретарь Мигель Сильва и Маурисио Варгас. Представители дворцовой пресс-службы сделали фотографии и провели видеосъемку, чтобы передать средствам массовой информации в случае успеха встречи. В противном случае у прессы, по крайней мере, не будет свидетельств провала.

Глубоко сознавая важность момента, священник пересказал президенту все детали разговора с Эскобаром. Падре нисколько не сомневался в искренности намерений Эскобара сдаться правосудию и освободить заложников и в подтверждение этого показал президенту запись беседы, сделанную «в четыре руки». Единственное условие сдачи, обоснованное самим Эскобаром, касалось безопасности: тюрьма Энвигадо, а не Итагуи.

Прочитав записи, президент вернул их падре. Его внимание привлекло обещание Эскобара не освободить заложников, а лишь обсудить этот вопрос с Подлежащими Экстрадиции. Вильямисар объяснил, что это обычная осторожность Эскобара: никогда не признаваться в организации похищений, чтобы не давать доказательств своей вины.

Падре не знал, как поступить, если Эскобар предложит ему лично присутствовать при сдаче. Президент считал, что нужно соглашаться. На возникшие у падре опасения относительно безопасности процедуры сдачи президент ответил, что никто лучше самого Эскобара не обеспечит безопасности его собственной операции. Наконец, президент рекомендовал падре, и все остальные согласились, что очень важно свести к минимуму публичные заявления, чтобы не испортить все дело одним неосторожным словом. Падре не возражал и успел высказать еще одно предложение: «Мне хотелось помочь в этом деле, и я по-прежнему к вашим услугам, если понадоблюсь, например, для мирных переговоров с этим священником». Все поняли, что речь идет о монахе-испанце Мануэле Пересе, команданте Национальной Армии Освобождения. Встреча продолжалась двадцать минут, официального коммюнике не последовало. Верный обещанию, падре проявил крайнюю сдержанность в общении с прессой.