Ответы на вопросы православной молодёжи - диакон Андрей Кураев

Мнения Отцов разошлись. Так что далеко не всегда очевиден ответ на вопрос, что можно и чего нельзя делать христианину.

В любом случае стоить помнить, что Церковь — это не только священники, но и миряне. И вот они-то могут работать в области массовых межчеловеческих отношений, то есть — в политике. Тут, правда, важно одно условие: они должны это делать профессионально, качественно. Это вообще необходимое требование к любому патриоту России, к любому православному человеку: хочешь помочь России и Церкви — стань профессионалом. Не в смысле «профессиональным патриотом», а в смысле профессионалом в своей светской работе[151]. Если православный ребенок учится на тройки — он дает повод хулить свою веру — мол, он по тому и верит, что ничего не знает!». Православный учитель должен быть лучшим в школе (ну хотя бы — самым улыбчивым!), а православное перо — лучшим в газете.

В политике тем более надо уметь быть предельно аргументированным, корректным, трезвым. Демонстрация богословской эрудиции не должна подменять собою серьезных знаний по экономике, праву и социологии.

Поэтому меня радует появление в российской политической жизни такого человека как Сергей Глазьев. Радуют меня в нем два обстоятельства. Первое: то, что он профессионал в области экономики, и это очевидно всем. Второе: то, что он православный человек, как раз неочевидно. Неочевидно в том смысле, что не демонстрируется с пошлой нарочитостью. Глазьев не из тех политиков, которые фотографируются на фоне храмов и при каждом удобном и неудобном случае отпускают фразы типа «И я как-то сказал Святейшему Патриарху….».

— Вы считаете, у православия хорошие перспективы в новом веке?

— Я думаю, Россия к концу XXI века станет религиозной страной.

— Какие для этого есть предпосылки?

— Простые: законы Дарвинизма. Атеисты просто обречены на вымирание. Это биологически тупиковая ветвь эволюции. Атеисты просто размножаться не умеют. Сегодня в России дети рождаются только в семьях православных, баптистов и мусульман. У неверов в лучшем случае — один ребенок. Два — уже «подвиг». В России сегодня 0,9 ребенка на семью. И на одного рожденного приходится три аборта. Так что атеисты просто вымрут как мамонты.

Другое дело, что хотя мир XXI века будет населен религиозными людьми, но православных в нем будет, наверно, меньшинство. Даже в России. Мусульман, видимо, будет больше… Но это уже вопрос к людям: какую страну вы оставите вашим детям? Если в вашей семье будет один ребенок — то вы обрекаете его на судьбу «нацменьшинства» в Московском Халифате.

— Как Вы оцениваете реальность мусульманской угрозы сегодня? Ислам сейчас очень активно распространяется во всем мире…

— Слово «угроза» здесь двусмысленно, потому что когда мы говорим об угрозе, то предполагается какой-либо злой умысел. А в чем можно упрекнуть мусульман? В том, что они честные люди, которые придерживаются своих древних традиций и проповедуют свою веру? Разве это плохо? Дело не в активности мусульман, а в другом — почему мы-то так не дорожим своим языком, своей культурой и своей верой? И почему мы лишаем своих детей права на жизнь?

— Муфтии утверждают, что террористы, взрывающие мирных людей, ничего общего с исламом не имеют. Но неужели десятки «шахидов» идут на смерть против своей веры? А мне кажется, что ислам глубинно, в фундаменте своем просто ни в грош не ставит человеческую жизнь. Что Вы по этому поводу думаете?

— Слова муфтиев и «политкорректных» журналистов о том, что террористы-шахиды не имеют отношения к исламу, — из разряда тех благоглупостей, когда говорят, что у террористов нет национальности. Но они же не инопланетяне в конце концов! В культурах и религиях могут быть импульсы, подталкивающие к жестокости или к терроризму. Например, в послевоенные годы часто ставился вопрос, почему в культурнейшей стране Европы, в Германии зародился фашизм? Не означает ли это, что зубы дракона росли через века христианской европейской традиции? Не было ли в христианстве чего-то такого, что учило людей относиться бессострадательно к боли еврейского народа? Этими вопросами и ныне полна европейская пресса. Даже несмотря на то, что во времена фашистской Германии церковь подвергалась гонениям, а гитлеровская верхушка была откровенно языческой — вопрос о христианских корнях антисемитизма считается вполне академическим.

Но отчего-то аналогичный вопрос об исламских корнях терроризма считается невежливым.

Как-то один высокопоставленный муфтий подарил мне книгу «О свободе научных исследований в Коране». Меня заинтриговало название этой книги, потому что оно трудно соотносилось с моим представлением об исламе. Книжка оказалась пропагандистской. Свобода исследований признавалась, но — только в рамках исследования Корана. Свобода дискуссий доказывалась там таким примером. В решающей битве арабов с персами тысячи персов были захвачены в плен. На военном совете решался вопрос, что с ними делать. Одни предлагали пленных казнить. Другие продать в рабство или потребовать у их родных выкуп. Победила точка зрения, что их надо продать. Через пару дней один из генералов (Омар) увидел пророка Магомета плачущим. На вопрос, почему он плачет, пророк ответил: Всевышний ниспослал откровение: «Ни одному пророку не годилось иметь пленных, пока он не производил избиения неверных на земле» (Коран 8,67). Так что пленных надо было казнить.

Далее автор брошюры комментирует этот эпизод: мол, раз пророк Магомет не наказал того генерала, который принял неправильное решение, то свобода дискуссий возможна…[152] Отчего-то этот пример меня убедил скорее в обратном.

— Я знаю, что вам хорошо досталось за статью «Как бороться с терроризмом без спецназа»…

— Да, такая статья была в «Известиях»[153]. А что досталось — мне не привыкать, и это нормально, если текст обсуждается.

— Каков Ваш взгляд на чеченскую проблему, если вкратце? Потому что один православный журналист в своем сетевом дневнике уже назвал тех, кто штурмовал здание, убийцами спящих женщин. Это, наверное, очень политкорректно…

— Нет, это уже не политкорректность. Я знаю, о ком Вы говорите. Это его неукротимое желание сказать гадость, только и всего.

Если же говорить о моем отношении к проблеме… Есть давний, еще средневековый спор номиналистов и реалистов, в который, с известными поправками, можно уложить и современный спор либералов и консерваторов Номиналист считает, что «общее» — это только имена, абстракции. Реалисты же считали общие «идеи» реально существующими. Либералы считают, что каждый человек сам по себе: если он совершил преступление, то то «общее», к которому преступник принадлежит, не несет никакой ответственности за его преступление. Это частный выбор частного человека.

Мне же ближе «реалисты»: В каждом человеке есть нечто, что он наследует, а не выбирает. Есть предрассудки, общие для больших групп людей. Это пред-рассудки в самом буквальном смысле: нечто вошедшее в меня до пробуждения моего рассудка, переданное мне моей семьей, школой, культурой в качестве стандарта поведения. «Все мужчины делают это!». Но в разных культурах довольно разные представления о том, какое именно «это» должен делать «настоящий мужчина». Захватывать женщин в плен — позор с точки зрения одной культуры и доблесть по понятиям культуры другой. Преступники есть в любом народе. Различие народов в том, что поступок, считающийся преступным в одной культуре, считается нормой или доблестью в другой.

Интересно, что после той статьи в «Известиях» меня вызвали для отчитки в прямой эфир радио «Эхо Москвы» и подставили под критически-возмущенный удар двух знатных чеченцев. Генерал юстиции Абдулла Хамзаев и бывший прокурор Чечни Вахид Абубакаров за час разговора в прямом эфире вопреки моим неоднократным прямым призывам так ни разу и не дали нравственно-правовую оценку рабовладению в современной Чечне…[154]

Здесь разница в «предрассудках» скотоводов и земледельцев. Мирная деревня землепашцев для кочевника — часть его законного хозяйственного ареала; он считает себя вправе регулярно делать на нее набеги и уводить оттуда рабов и рабынь. Вы ничего кочевникам не докажете — тут цивилизационная несовместимость. Земледельцы не могут сказать соседям — кочевникам: «вы живите по своим уставам, а мы по своим». Как бы это дико это ни звучало с точки зрения нынешней «политкорректности», выход только один: давление Империи земледельцев, объединившихся для совместного отпора «дикой степи», на скотоводов с целью мутирования их культуры. Это путь долгой, упорной колонизации. Обучение, хитрая политика внутри кочующих племен, подкуп, выбор и поощрение самых сообразительных и цивилизованных вождей, развитие медицины, ремесел, помощь деньгами или, напротив, блокада… в общем, — весь набор мероприятий, описанных в прогрессорской трилогии Стругацких.