Звезды на приеме у психолога. Психоанализ знаменитых личностей - Рамиль Гарифуллин

— Вы сейчас хотите есть?

— Не так. У меня всегда есть хлеб. (Мой пациент вытащил большую булку из-за пазухи. Потом показал огурец и выронил пластмассовую кружку на пол.) И крупа сейчас недорогая. Иногда завариваю. Если не пью. После бани там. Голода нет. Пусть не врут. Крупа недорогая. Раньше крупу носил с собой. Кипяток всегда можно найти. Соль и сахар с собой ношу. Вот…И картошку ем, иногда. (Показывает спичный коробок и три куска сахара.)

— Ну, рассказывайте дальше…про столовую.

— В этой столовой еды хватало. Столовая № 2…

(Мой пациент рассказывает и его глаза приоткрылись и засветились, но теперь не от слезы, а от радости воспоминаний или от желания поесть то, что вспомнил)

Я дружил с поварами разных столовых. Знал когда прийти. Всё равно будут выливать на помой. Они выливали мне оставшийся суп, гарниры в целлофан. Сейчас так не получается. Столовых мало. Я просил. Не выливают. Гонят. Тогда я даже дружил с одной женщиной из столовой. Этот суп потом я согревал в общежитии и кушал.

— А зимой в морозы, где вы согревались?

— По разному. Я люблю читать. И сейчас читаю. В заброшенных домах ничего нет, а какие-то книги остаются. Я часами задерживался в книжных магазинах. Ходил в течение дня от одного магазина к другому. Сначала это не нравилось. Потом познакомился с ними, привыкли. Я много так что прочел. Я так обходил много книжных магазинов.

— А когда магазины закрывались?

— Я шел в чайную или кафе, где меня тоже ждали. Все мы люди,

родные и не красиво, брезгать друг другом. Я собирал со столов не до конца отдавшие свой вкус растворимые пакетики с чаем.

— Тогда разве они были?

— Ну лет десять назад же были. Я их собирал. В кипятке мне никогда не отказывали. Брал стаканчик, заваривал в них чай и опускал в них свои пакетики. (Показывает свою пластмассовую кружку.) Общался, пил чай, пил, пил и общался. Охотливых собеседников было много. Все хотели общаться со мной. Вот вам интересно сейчас со мной?

— Я с большим удовольствием вас слушаю.

— Вот. И они так. Ну, они угошали меня кексами, пирожными, коржиками. Так я выпивал стаканов десять-двенадцать, успев пообщаться с пятью-шестью посетителями кафе.

— А о чём вы чаще всего говорили?

— Я говорил о красоте города, о красоте женщин, о Гималаях. Меня слушали, и всем было так интересно, что они забывали пить чай. Некоторые подслушивали и тоже не желали уйти. Чая пили долго. Чая пили много. И опять были довольны и продавцы и покупатели. Всем же хорошо. Я пил кофе. Ведь использованный кофе еще может сгодиться. Я уверен, что самое вкусное и полезное от кофе остается после варки использованного кофе. Вот так. Мне размешивали эти остатки с кипятком. Люблю кофе с кексом. Вот так. А потом бежал в общежитие греть суп. Потом спал. Счастливое было время, иногда.

— Почему иногда?

— Потому, что кто-то на меня заявлял… Потом опять лагеря… Это хорошо сейчас нет статьи. А тогда статья была…

Проблема — это не то, что произошло, происходит сейчас с личностью или будет происходить с ней. Проблема — это то, как она к этому относится. Поэтому мой пациент по жизни, по-видимому, имел два этапа.

Первый, когда его бродяжничество не было проблемой. Оно было его ценностью и смыслом жизни. Он имел вполне зрелый взгляд на то, как он живёт и это его устраивало. Он был «бродягой во фраке» и его везде ждали как романтика, как интересного человека, как собеседника, как отшельника, к которым всегда у обывателей есть тяга, как тяга к монахам, маргиналам разных мастей, людей излучающих «свободу». В конце концов, к бесцельному хождению по жизни, как восприятию процесса жизни, а не стремления к её результатам (как суеты), у многих людей есть интерес. Но у моего пациента есть и второй этап его бродяжничества — деградационный. Изменение социальной среды (в рыночных условиях между бомжами началась конкуренция, они стали социальным слоем, их стали гнать, кстати, частотный анализ речи моего пациента показал значительное употребление слова «погонят».) привело к тому, что свобода и романтизм уменьшились, и, это надо было как-то восполнять. Поэтому мой пациент стал компенсировать эту утерю потреблением алкоголя. По-видимому, деградационные процессы моего пациента усугубились этой алкоголизацией, а также преждевременным старением, вызванным неполноценным питанием, болезнями и плохими условиями проживания. В конце сеанса я почувствовал, что мой пациент ощущает дефицит жалости со стороны людей. Я почувствовал, что мой пациент доверился мне (его глаза часто были на мокром месте), но мне не хотелось его жалеть, так как я хотел видеть того самого "бомжа во фраке", которым он был по молодости, но я видел иное. Поэтому я подал ему милостыню и мы попрощались.

ЗНАТОК АЛЕКСАНДР БЯЛКО

— Сначала о чувствах, которые вы во мне вызываете. Я чувствую, что вы мыслитель, эрудит, словом я чувствую нечто, являющееся наложением того, что я вижу сейчас и того, что я видел по телевизору, чувствую перед собой некую мудрую сову. Я адекватен в своих чувствах? Разоблачайте…

— Прежде всего, я видимо жаворонок потому, что я очень быстро засыпаю в отличии от сов и рано встаю. И это первое моё разоблачение. Я очень люблю рано вставать и что-нибудь написать. Литературное или научное.

(Очевидно, что это не разоблачение потому, что главное в сове — мудрость, а не способность не спать ночью.)

— Это не разоблачение…

— Хорошо…У нас с Ворошиловым был давным-давно диалог, при котором я называл себя «незнайкой» из сказки. Я похож на него. Я занимаюсь то одним, то другим.

— А вы сейчас что чувствуете?

— Я волнуюсь.

— О чём?

— Когда много людей тебя воспринимает, то хочется сказать им что-то интересное, чтобы их это задевало. Поэтому после такого общения, наоборот, накатывается тяжесть какая-то, а не облегчение. Правильно?! Тут нужна работа души. Вот приходится думать о том, что говорить.

(По-видимому, моему пациенту постоянно приходится бывать в ситуациях, когда необходимо что-то сказать такое, чтобы это задевало обывателя. Это, видимо, стало профессиональной установкой моего пациента «что-нибудь сбацать», достойное званию знатока. Всё это утомляет моего пациента.)

— Но ведь в программе «Что? Где? Когда?» несмотря на волнение, вам удавалось забывать о зрительском глазе и мыслить, тем более в прямом эфире.

— Ну, да… Но мы забывали о зрителях в процессе общения между собой. Там вообще забываешь, где ты находишься, и, что с тобой происходит.

— Вы и сейчас трогаете свою бороду с правой стороны, как и во время передачи.

— Да у меня есть такой жест. Я сам не знаю почему.

— Вам это трогание бороды помогает?

— Я это делаю, когда задумываюсь. Я это делаю это автоматически.

— Вы её трогаете в состоянии тревожности или блаженства?

— В состоянии задумчивости.

— То есть это способствет продуктивности мышления?

— Да. Я пытался отучиться от этого жеста, но не получается.

(По-видимому, трогание бороды моим пациентом не является неврозом навязчивых движений.)

— Всё-таки вы сами для себя оптимальный субъект и поэтому проблем-то нет?

— Да не то, что у меня нет. Конечно проблемы есть и я себя так не оцениваю, а то получается гибрид человека с собакой. Сам себе лучший друг. Есть вечная недовольность собой.

— Вы можете кому-нибудь поплакаться?

— Нет. Вот этого у меня нет. Я никому никогда не плачусь.

— Хочется выразиться, выговориться, но я это держу в себе и этого никогда не делаю, да?

— Да. Я думаю, мои проблемы не настолько серьёзны, чтобы выражать, исповедоваться кому-то. Особенно так крупно не грешим.

— Тогда я по-другому поставлю вопрос. Какие чувства у вас вызывал основатель телевикторины «Что? Где? Когда?» Владимир Ворошилов?

— Чувства просто разнообразные, огромная гамма чувств. Это был гений, который у всех вызывал восхищение. Таких людей мало и общение с таким человеком — это просто радость для всех! А какие-то нюансы, когда ближе познакомились, как-то сошлись, уже вот устраивали какие-то беседы, просто сидели, что-то обсуждали. Очень интересно, потому, что люди такого масштаба, они всегда что-то предлагают необычное.

— Во время передачи существовала большая дистанция между Владимиром Ворошиловым и знатоками. Он звучал как некий недосягаемый «голос Бога». А по жизни эта дистанция была?

— По жизни… Если честно… была. И не могла не быть. Дело в том, что как бы небольшая близость между тем, кто вопросы задаёт, и, на них отвечает, она опасна тем, что хочется этим людям как-то помочь, подыграть им, да? Поэтому он дистанцию всегда держал. Всегда. И даже демонстративно говорил, что, дескать, я не помню, как вас зовут. Ну, кроме меня, друзей и там несколько человек, которых он выделял из общей массы и доставлял своего общения в полном размере. Мы могли там сидеть у него дома, мы могли в кафе посидеть общаться на нетелевизионные темы и дела. Просто интересно говорить с человеком, хотя мы были из разных миров.