Misterium Tremendum. Тайна, приводящая в трепет - Полина Дашкова

Белкин привстал, перегнулся через стол, попал рукой в грязную тарелку, скинул ее на пол, чуть не свалился. Федор едва успел удержать его, усадил назад в кресло.

– Дисипль, дорогой мой Дисипль, знаете ли вы, какой из символов самый древний, самый ясный и сильный? Кровь. Бесценная жертва, кровь вождя. – Мастер тонко, жалобно икнул, достал грязноватый платок, высморкался. – Пролив жертвенную кровь, вождь станет божеством. Идея гениальная. А родилась она просто и буднично. Обсуждали рутинные вопросы. Как окончательно добить левых эсеров, как шлепнуть товарища Урицкого. Проворовался товарищ. Глеб предупреждал его, он не послушал. Жертвенная кровь божества все замажет, в том числе и это. Вам придется участвовать в спектакле. Почему вы упорно не желаете расставаться с иллюзиями? Вам стыдно, вам всех жалко. Хотите остаться чистеньким? Не выйдет. Вам придется участвовать. Кровь божества все замажет, всех замарает, склеит намертво круговой порукой подлейшего, гениальнейшего вранья на многие годы, на десятилетия. Правды никто никогда не узнает. Она растворится в мифе без остатка.

Мастер икал, сморкался, из глаз текли слезы, горло дергалось и пульсировало. Обычно Белкин почти не пил, от нескольких рюмок его развезло ужасно. Федор знал, что отсюда он должен отправиться на заседание в Комиссариат иностранных дел. В таком состоянии его нельзя было отпускать.

– Матвей Леонидович, вам нужно рвотное принять, иначе будет плохо, – сказал Федор, не заметив, что впервые обратился к нему не Мастер, а по имени-отчеству.

– Да, Дисипль. Помогите мне, добрый мой доктор, утешитель милосердный, помогите.

Никакого рвотного не понадобилось, Мастер зажимал ладонью рот, мучительно мычал, едва не загадил кожаное сиденье автомобиля, ковры в холле гостиницы и, когда оказался наконец в уборной своего номера, изверг фонтаном все съеденное и выпитое.

– Слушайте, Дисипль, – бормотал он, лежа на диване, бледный, расслабленный, – определенного плана у них пока нет. Они запутались, поскольку даже в самом узком кругу опасаются называть вещи своими именами и ни о чем не говорят прямо. Затея хороша, но не продуманы детали. Выстрелы в темноте, он падает. Паника, суета. Кого-то хватают впопыхах. Не важно, кого. Допустим, женщину, сумасшедшую, знаете, из этих, что клубятся вокруг Спиридоновой. Главное, чтобы он не растерялся, упал эффектно, сразу после выстрелов. Не сомневаюсь, он справится. Спектакль будет сыгран, и потом уж никто пикнуть не посмеет. Никто, никогда. Вот тут, Дисипль, вам весьма пригодится навык молчания. Следите за своей физиономией, тренируйтесь перед зеркалом, впрочем, времени на это у вас уже не осталось.

Мастер заснул, но продолжал бормотать во сне, все глуше, все невнятней, потом захрапел. Федор накрыл его пледом, постоял немного на балконе, выкурил папиросу. Ночь была холодной, совсем осенней, хотя август еще не кончился. Моросил мелкий нудный дождь. Весь короткий путь от гостиницы до Кремля Федор почему-то повторял про себя цитату из Лебона, особенно жирно подчеркнутую вождем в книге.

«Искусство говорить толпе принадлежит к искусствам низшего разряда, но требует специальных способностей. Часто совсем невозможно объяснить себе при чтении успех некоторых театральных пьес».

Северное море, 2007

– Джозеф. Иосиф. Ося, – пробормотала Соня, глядя на своего плюшевого медвежонка.

Один глаз у игрушечного зверька был карий, другой голубой. Эти пластмассовые глазки смотрели на Соню куда живей и выразительней, чем ледяные гляделки господина Хота.

– Ты знаешь, он так похож на моего любимого медведя, – сказал дед, когда увидел у Сони игрушку, подарок Зубова, – только мой был больше, и лапки не двигались. Когда мы бежали из России, я ничего не взял с собой. В Москве осталась вся моя детская жизнь. Железная дорога, коллекция оловянных солдатиков, деревянная сабля. Собирались в спешке, ночью. Я не знал, что мы бежим навсегда. Никто не говорил об этом. У нас на троих был маленький мамин саквояж. Но медвежонка я взял, спрятал за пазуху. Я никогда с ним не расставался, не мог без него уснуть, брал с собой в полеты. Он приносил мне удачу. Он неотлучно был со мной почти четверть века, до сорок пятого.

– И куда же он делся? – спросила Соня.

– Пришлось подарить его маленькой немецкой девочке. Вся ее семья погибла при бомбежке Берлина, я случайно подобрал ее в развалинах на Фридрихштрассе. Надо было хоть как-то ее утешить.

Соня отчетливо услышала голос деда, увидела наконец его лицо. Ей удалось мысленно перенестись в Зюльт-Ост, в гостиную дедовской виллы. Она почти дословно вспомнила тот вечерний разговор с дедом. Герда заваривала травяной чай, пахло розмарином и лавандой, за окнами выл ветер.

– Как звали твоего медведя? – спросила Соня.

– Ося. Пусть твой разноглазый тоже будет Ося. Да, кстати, я совсем забыл, подожди, я сейчас.

Дед ушел наверх и вернулся минут через десять, принес старую серую тетрадь.

– Это рукопись неоконченного романа. Прочитай, когда будет время. Прочитаешь, поговорим, я расскажу тебе об авторе, он мой старинный приятель.

«Вот наконец у меня много времени», – подумала Соня, перевернула очередную страницу.

«Автомобиль мчался по аллее. Сзади слышались крики, одиночные выстрелы, потом взвыла сирена. Омерзительный звук никак не вязался с лирической красотой пейзажа. Аллея уткнулась в озеро. Объездного пути не было, сосны росли густо, вплотную к берегу. Я едва успел притормозить. Передние колеса повисли над осыпающимся песчаным обрывом. Ехать дальше было невозможно, оставаться и ждать, когда преследователи настигнут меня, вовсе не имело смысла. Сквозь рев сирены я услышал приближающийся треск мотоциклеток.

– Прости, друг, – сказал я «мерседесу», дал задний ход, отъехал от обрыва метров на пять и нажал на газ.

Бедняга жалобно взвыл, колеса увязли во влажном песке, как будто беспомощно цепляясь за него. Огни мотоциклеток прорезали предрассветный мрак. Щелкнуло несколько близких выстрелов. Тяжелое тело «мерседеса» сорвалось вниз и полетело в озеро. Ледяная вода обожгла меня, брызги взметнулись в небо. Гигантский фонтан спрятал меня от глаз преследователей и подарил счастливую возможность вынырнуть, набрать полные легкие воздуха, после чего я благоразумно скрылся под водой.

Я не мог видеть и слышать, что происходило на берегу, но отлично понимал, что по всей окружности озера будут оставлены посты и вылезти на сушу мне предстоит не скоро. Если бы это была река, если бы она текла далеко, за черту унылого города, впадала бы в море, где плавают рыбацкие лодки и торговые суда нейтральных государств. Если бы стояло теплое безоблачное лето, а не промозглая ледяная осень. Если бы я был в купальном костюме, а не в плаще и тяжелых ботинках. Если бы я умел плавать.

Я с детства боюсь воды. Я родился и вырос в далекой прекрасной стране. Теперь вместо нее по карте растекается кровавая клякса. Я плохо знаю, как обстоят дела на живом пространстве, внутри географической кляксы, мне больно думать об этом. Вспоминая места своего детства, я чувствую, что все там теперь густо проштопано колючей проволокой вдоль и поперек. Возвращаясь из очередного воображаемого путешествия, я всякий раз вынужден залечивать раны, глубокие ссадины от ржавых колючек.

Я помню древнюю широкую реку Днепр, красивейшее море, которое назвали Черным, хотя цвет его меняется, от огненного в июле, на закате, до чернильно-лилового, в августовский звездопад. В январе вода его как старое серебро под рваным кружевом крупного снега, в апреле похожа на сверкающую россыпь влажных незабудок. Ребенком я купался вместе с друзьями в Днепре и в Черном море. Трижды мне приходилось тонуть, и с тех пор, когда исчезает дно под ногами, меня охватывает паника, я бурно барахтаюсь и кричу «Помогите!».

Озеро оказалось глубоким. «Мерседес» падал долго. Я видел, как исчезают далекие блики никелированных ручек и бампера, я ждал глухого удара, но его все не было, и мне пришлось расстаться с иллюзией, что я сумею достичь дна, оттолкнуться от него ногами.

По счастью, легкие у меня сильные и достаточно объемные. К тому же отличная зрительная память. За короткий миг до погружения, когда вспыхнули фары мотоциклеток, я успел заметить плакучую иву. Она росла с юго-западной стороны, ветви ее касались воды и создавали нечто вроде шалаша. Мысль о том, что там, под защитой веток, можно высунуть голову и получить очередную порцию воздуха, заставила меня проделывать руками и ногами упорядоченные движения, которые вполне могли сойти за брасс или баттерфляй. Мне даже стало жаль, что никто не видит меня. Плащ красиво развевался под водой, лицо мое было мужественным и целеустремленным. Впрочем, сожалеть не пришлось, ибо через мгновение я почувствовал, что кто-то внимательно на меня смотрит.