Горгулья - Эндрю Дэвидсон

Пока вполне логично: кажется, в четырнадцатом веке подобный проект витал в воздухе и некоторые даже пытались воплотить его целиком — так отчего же не сестра Гертруда из Энгельталя?

На самом деле, таких причин множество, но, пожалуй, самый главный аргумент против — это собственная набожность Гертруды или хотя бы попытки таковую демонстрировать. Гертруда бы не стала делать ничего такого, что хоть в каком-то аспекте будет сочтено святотатством… А существует ли ересь худшая, чем создание самовольного перевода Библии? Перед тем как приступить к подобному беспрецедентному занятию, Гертруде требовалось бы позволение свыше, каковое получить было практически невозможно. Но вот в чем засада: «практически невозможно» вовсе не то же самое, что «совсем невозможно».

В Энгельтале была очень старая настоятельница, так могло ли подобное разрешение на перевод объясняться старческим слабоумием? Ведь любой другой руководитель запретил бы немедленно, будучи в здравом уме. История знает и более странные случаи. Впрочем, такой расклад предполагает, что разрешение Гертруда получила внутри Энгельтальского монастыря, а ведь это не обязательно было так. Не исключено, что она уезжала за пределы Энгельталя в поисках духовного лица высокого ранга с собственными целями; следует помнить, что Церковь была удивительной паутиной конфликтов и закулисных интриг. Предположительно, некий высокий чин мог бы одобрить работу Гертруды как часть более сложного замысла, а Гертруда с радостью мирилась с положением пешки — покуда ей дозволялось заниматься своим проектом. Затея, мягко скажем, сомнительная, но правилами так легко пренебречь по указке свыше.

Это, естественно, домыслы. На вопрос, с чего Гертруда вдруг решила, что задуманный проект возможен, четкого ответа нет, но я могу высказать и другую догадку: быть может, я недооценил ее желание славы. Тщеславие так легко увлекает — и так же легко нас обманывает; перспектива оставить после себя вечное наследие будоражит и сбивает с пути даже самых осторожных. Может, Гертруда просто убедила себя, что не делает ничего дурного, хотя порой и сомневалась. В конце концов, в качестве первоисточника она использовала текст «Latin Vulgate», и в силу непоколебимой уверенности в исключительном качестве своего перевода вполне могла поставить на то, что в итоге ее Библия окажется слишком хороша и тем самым спасет переводчицу от наказания. Можно представить себе логику сестры Гертруды: само существование «Die Gertrud Bibel» послужит оправданием всем секретам ее изготовления, а если и нет — что ж, на склоне лет Гертруда вполне настроилась рисковать, ведь работа близилась к завершению.

Да и чем можно было угрожать старухе, полностью уверенной, что место для нее в раю уже готово?

Когда я, наконец спросил у Марианн Энгел, по чьему указанию создавалась «Die Gertrud Bibel», то надеялся получить либо окончательный ответ, либо явное противоречие, которое бы развенчало эту сказку раз и навсегда. Однако не получил ни того ни другого.

— Я была так молода, что даже и не спрашивала, а Гертруда никогда не говорила. Но она всегда была уклончива на этот счет и другим монахиням запрещала обсуждать работу вне стен скриптория.

— Неужели они не стали бы возмущаться, — удивился я, — если считали действия Гертруды неправильными?

— Может, им пришлось бы отвечать за содеянное на небесах, — ответила она, — но, кажется, все сестры больше боялись Гертруды и Аглетрудис на земле.

Марианн Энгел, похоже, была довольна, что я так внимательно изучаю детали ее рассказа, и тут же спросила, готов ли я услышать продолжение.

Конечно, я был готов.

Глава 19

Обернувшись, я увидела, как тает в темноте силуэт отца Сандера. Отец был со мной рядом с самых первых дней, во всех воспоминаниях, и вот — исчез. Позади осталось все, что я знала о жизни, а впереди ждало меня невообразимое. И мы пошли дальше… Лишь теперь я поняла, что ни ты, ни я совершенно не представляли, куда направляемся.

Ты шел впереди, притворяясь, будто знаешь, что делать. Вряд ли ты боялся погони — скорее опасался, как бы не растерялась и не повернула назад я. И поэтому все шел и шел, не останавливаясь (хотя не до конца оправился от ожогов), и я с трудом поспевала за тобой. Оскальзывалась в грязи и слякоти, но ни за что не хотела отстать.

Кажется, я все еще не верила в реальность побега.

Очевидно, в боях ты привык забывать о телесном и готов был рваться вперед на одной только силе воли. Я принимала участие в твоем исцелении и понимала, что подобные усилия ты вынужден предпринимать впервые с тех пор, как попал в Энгельталь, и поражалась твоей выносливости… как вдруг все резко оборвалось.

Ты поскользнулся и неловко повалился наземь. Хотел было вскочить, но безуспешно: едва выпрямившись, тут же снова лишился равновесия. В очередной раз пытаясь подняться, ты взмахнул руками, но кожу на груди так стянуло, что ты даже вскрикнул от боли. Невольно уронил руки и упал прямо лицом в грязь.

Я хотела тебя поддержать, но ты меня оттолкнул. Затем, кажется, понял, что дальше мы сможем идти только вместе, и позволил помочь тебе встать на ноги. И попытался пошутить:

— Верно, дьявол мне ножку подставил…

Через несколько минут ты смог отдышаться, и мы добрались до ближайшего дерева. Уселись под ним, все в грязи. По-прежнему лил дождь. Мы прижались друг к другу, пытаясь согреться. Я никогда в жизни не была так близко к чужому, вдобавок мужскому, телу. Все оказалось совсем не так, как грезилось мне раньше. Я понимала, что такой момент настанет рано или поздно, и представляла, что почувствую дрожь восторга и ужаса, на деле же просто волновалась, правильно ли поступила, что покинула Энгельталь.

Так началась для нас совместная жизнь: застряв под ледяным дождем, мы ждали утра, которое, возможно — возможно, — принесет нам чуть-чуть тепла и солнца. А вдруг это знак? Я могла бы успеть в монастырь, пока исчезновения моего не заметили, могла бы укрыться в келье и изобразить недомогание. Через день-два вернулась бы к своим обязанностям и жизнь потекла бы по-прежнему.

Но нет. Аглетрудис молчать не станет. Вдобавок нельзя ведь покинуть больного человека прямо посреди дороги — особенно человека, за которого я чувствовала огромную ответственность. Все же я никак не могла выкинуть из головы мысли о монастырском спокойствии, о своем месте там. В скриптории, среди книг, был мой дом. Но здесь, под деревом, на ветру, связанная с едва знакомым человеком… неужели так способна повернуться моя жизнь?

А делать было нечего, лишь переждать эту ночь.

Наступил тусклый, серый рассвет, дождь утих, однако не прекращался. Мы снова тронулись в путь, но ты уже не мог изображать былую бодрость. Каждый пробный шаг был новым испытанием, и каждый шаг сделанный превращался в маленькую победу. Я была подле тебя при каждой такой победе, шла, обхватив тебя рукой, и все боялась, что, если ты снова упадешь, больше не поднимешься.

А потом нам впервые улыбнулась удача в виде фермерской телеги. Лошадка зацокала в нашу сторону, и ты замахал рукой, чтобы возница остановился. Спросил, куда он едет, — в ответ мы услышали:

— В Нюрнберг, на рынок.

Однако подвезти нас фермер отказался.

— Не поместитесь, свиней везу! — заявил он, кивая на груженую повозку.

— Сколько за двух свиней? — полюбопытствовал ты. Фермер назвал цену.

Ты отсчитал монеты и, передав их фермеру, с трудом залез в телегу. Попробовал поднять свинью, но был слишком слаб и тогда подозвал меня; вместе мы справились. Едва коснувшись земли, свинья припустила в лес, а мы выгрузили еще одно животное и оно последовало за первым. Ты обернулся к озадаченному фермеру и заявил:

— Теперь и нам есть место.

Тот явно не обрадовался новым спутникам, но, должно быть, почувствовал, что ты не дашь ему уехать без нас. А поскольку деньги он уже получил, проще было согласиться, чем спорить.

Свиньи всю дорогу ерзали и пихались, обнюхивали нас своими любопытными пятачками. Я сначала пыталась их отогнать, подеваться им все равно было некуда. Едва мне удавалось отпихнуть одну, на ее месте тут же оказывалась другая. Они все время верещали, но это была ерунда по сравнению с запахом. Когда мы наконец-то добрались до окраины Нюрнберга, я уже не сомневалась, что Бог по-прежнему шлет мне знаки — теперь с помощью поросячьих экскрементов.

Фермер высадил нас у таверны (надо полагать, в силу личной неприязни к хозяину). Вид у нас был достаточно странный, не говоря уж о запахе, однако мы попробовали договориться о комнате. Хозяин колебался и никак не мог решить, что мы за люди — мужчина с ожогами и монахиня, путешествующие в телеге со скотом. Но ты добавил пару лишних монет, а я предложила несколько слов благословения, уверяя, что, несмотря на внешний вид, молитвы мои будут услышаны.