Знак обратной стороны - Татьяна Нартова

его воспитание. С молока тот перешел на более твердую пищу, вроде творога, мелко нарезанную колбасу и прочее в том же ключе.

А потом я отравился. Простите за подробности, но после трех дней непрекращающейся рвоты, меня от одной мысли, что надо что-то в себя впихнуть, начинало трясти. Ни о каких спасительных бульонах речи не шло, мясо я видеть не мог. Все копчености отправились в урну. Остались только крупы. И вот, бедный и несчастный, я начал потихоньку варить себя сначала небольшие порции: овсянка на воде перемежалась рисом, тоже на воде. На четвертый день такой диеты я не выдержал. Меня по-прежнему тошнило, желудок болел, так что переходить на что-то иное, кроме каш, было пока рано. Так что пришлось просто хоть как-то расширить их список.

В запасах нашелся только мешочек перловой крупы. Знаете, именно тогда я понял, насколько это замечательная штука. Одной горсточки хватает и на полноценный завтрак, и на обед, так она замечательно разваривается. Да и котейка, оказывается, был не против подобной диеты. Стоило ему учуять запах вареной каши, как он тут же несся к миске. Так к нему и приклеилось прозвище Шрапнель. Уж не знаю почему, но до сих пор этот мерзавец готов за нее родного хозяина продать. Такая вот история, – подытожил мужчина. – Может, сварить вам кофе? Я лично выпью чашечку, иначе, боюсь, усну прямо так, стоя.

– Отличная идея, – одобрила я.

Кот, налопавшись, снова принялся умываться, но стоило Роману подойти к кофеварке, как он тут же дернулся в его сторону. Кот явно жаждал внимания, мешаясь мужчине под ногами. Поняв, что еще немного, и либо будет отдавлен хвост, либо Роман не впишется в проход между обеденным столом и мойкой, я подхватила серого толстяка на руки. Кот, до того игнорировавший меня, неожиданно обмяк и замурчал.

– Зря это вы, – вынимая молоко из холодильника, произнес художник. – Он очень грязный. Раза три за год мне удается поймать Шрапнель и выкупать, но в основном он предпочитает бегать, где не попадя и плодить в своей шкуре блох. Так что лучше опустите его обратно, а сами вымойте руки. С мылом.

– Да ладно вам. Такой красавец, разве можно удержаться, чтобы его не потискать? – Для убедительности я развернула Шрапнель мордой к Роману.

– Любите животных?

– Не особенно, – призналась я. – В детстве у меня жил хомяк. Я его ненавидела, потому что приходилось раз в несколько дней чистить его клетку, он постоянно гремел своим колесом по ночам, а когда я свинтила его, хомяк принялся грызть прутья. Ко всему прочему он кусался. Вот и весь мой опыт содержания домашних животных. С дикими еще хуже. Змей я побаиваюсь, насекомых терпеть не могу, а с остальными мы слишком мало общались, чтобы составить о них свое представление.

– О да, хомяки – это зло, – улыбнулся Роман, подставляя первую кружку под тонкую струйку кофе. Белоснежную внутри, и с нежным цветочным рисунком ближе к ручке. Вторая – покрытая коричневым налетом, ждала своего часа. Видимо, это и была та самая легендарная посудина, из которой художник пил вот уже двадцать лет. – Мой обожал кидаться своим домиком. Срывал с него крышу и начинал ею стучать. Так что я не понаслышке знаю, каково это – спать в одной комнате с беспокойным грызуном.

Вторая кружка была наполнена. Мы переместились из кухни в гостиную. Пришлось отпустить недовольного Шрапнеля на пол и все-таки вымыть руки. Жидкое мыло в дозаторе пахло вишней и немного жасмином, возвращая воспоминания об ушедшем теплом лете. Полотенце было свежим, да и вся кухня выглядела какой-то безжизненно чистой, будто совсем недавно ее вымыли, да так и оставили, ничем не пользуясь.

Неужели Роман так расстарался к моему приезду? Или у него врожденная любовь к порядку? Так или иначе, дом художника не особенно походил на заброшенную холостяцкую берлогу. Никаких валяющихся носков, забытой посуды в раковине или наспех засунутых под вазу пакетиков из-под соленого арахиса. Один из моих знакомых именно так и делал уборку, рассовывая мусор по углам, словно сойка – орехи. Раз в год, когда прятать накопленное «добро» становилось некуда, он просто сгребал все подряд в один большой черный мешок и выносил его, словно труп, крадучись, на помойку.

Гостиная отличалась сдержанностью, я бы даже сказала, аскетизмом. Стены были до середины высоты отделаны светлой штукатуркой едва заметного зеленоватого оттенка. В нее была, видимо, была добавлена гранитная крошка или еще какие-то вкрапления, создававшие эффект мерцания. Низ стен закрывали темные деревянные панели, разбивая комнату на два яруса и делая ее визуально больше. Из мебели в гостиной были только три низких ящика на колесах, на которых покоился телевизор, угловой диван – все такого же темно-орехового цвета, да ярким зеленым пятном в углу притаилось одинокое кресло. Общую картину разбавляли несколько полотен графики в ярких рамах и перекликающийся с ними ковер на полу. Буйство красных и синих треугольников, полос и квадратов на нем уравновешивался открытым стеллажом глубоко-черного цвета. Совершенно пустым, если не считать нескольких книг, положенных туда больше для вида. И больше в гостиной не было ничего – буквально ничего: ни подушек, ни какого-нибудь завалявшегося журнала, ни растения в горшке. Я присмотрелась к рисункам на стене. На одном был изображен какой-то собор в готическом стиле, на другом красовался мост через реку.

– Это не мои, – уловив мои мысли, пояснил Роман. – Я свои работы не вешаю.

– Ну да, – согласно кивнула я.

– Хотите сказать, такое уродство вы бы тоже не стали вешать, – неправильно интерпретировал мой кивок мужчина. – Нет-нет, вы правы. Мои картины не для того, чтобы ими любоваться. Но украшать своими работами, как бы те не были хороши, я считаю…

– Самовлюбленностью? – подсказала я.

– Да. Именно так. К тому же, это глупо. Мои картины всегда со мной, здесь, – Роман указал пальцем на висок. – Я могу просто закрыть глаза и представить в подробностях любую из них, для этого не обязательно дырявить гвоздями стены.

Я медленно обошла комнату по кругу и неожиданно наткнулась на еще одно полотно, ранее незамеченное мной из-за того, что было расположено практически рядом с дверью. Ни графика, ни какой-то набросок. Пригляделась, с удивлением заметив сквозь слой краски четко отпечатанную цифру восемь. Картина по номерам? Сама я несколько раз заглядывалась на них в торговом центре, но купить так и не решилась. Рисование никогда не входило в список моих любимых занятий.

– Это тоже не мое. Подарок Алисы.

– Вы с сестрой очень близки? – продолжая разглядывать картину, спросила я.

– Да.