Так было… - Юрий Корольков

Вилямцек поднялся на крыльцо с заледеневшими ступнями. На солнце снег был влажный и пористый, а здесь, в тени, держался морозец. В накуренной избе несколько солдат сидели за деревянным столом и что-то писали — кто письма, кто заполнял переводы. Взяв бланк, Франц тоже подсел к столу. Напишет на Веддинг — Франц не знал деревенского адреса Эрны. Так и сделал. Поставил неразборчивую подпись, дождался своей очереди и протянул чиновнику денежный перевод. Делал он все неторопливо, спокойно, даже сам удивлялся. Отсчитал деньги, получил сдачу, квитанцию.

С ярлычком, зажатым в руке, снова вышел на улицу. Пока у него ни разу не проверили документы, Франц на мелкие кусочки порвал квитанцию и, пока шел обратно к обогревалке, разбросал бумажные катышки по дороге. Здорово получилось! Эрна, вероятно, считает его погибшим. И вдруг придет перевод… Он представляет, что с нею станет.

Пока Франц ходил по селу, он украдкой высматривал, как выбраться ему к штабу дивизии. Как раз перед почтой торчал желтый указатель со стрелкой и надписью: «Нах Березовка». Там на южной окраине в лесочке должны быть штабные блиндажи. Баварец из «Свободной Германии» правильно указал ему расположение. То же подтвердил и водитель.

Время тянулось медленно, Франц преодолевал в себе желание побыстрее избавиться от пакета, лежавшего за пазухой. Внешне он ничем не отличался от обычных донесений — с печатями, штампами и пометкой «Вручить лично». В этом-то и была загвоздка — надо вручить пакет так, чтобы он обязательно попал в руки командира дивизии, но в то же время и самому не попасться, как синица в петлю. В личном обращении генерал Зейдлиц излагал цели «Свободной Германии», призывал предотвратить катастрофу, нависшую над страной. Баварец познакомил Франца с содержимым пакета…

Рассчитав время так, чтобы попасть на место, когда завечереет, Франц на попутной машине добрался в расположение штаба. Ему повезло. Несколько связных толпились возле блиндажа. Генерал куда-то уехал, а дежурный адъютант отлучился по своим делам. Ждал минут пятнадцать. Вот уж когда минуты показались вечностью! Наконец адъютант вернулся, спустился в блиндаж. За ним тронулись и связные.

— Что у вас? — лейтенант небрежно расписывался в получении и складывал на столе пакеты. Взял пакет от Вилямцека, повертел в руках, обратил внимание на подпись «Вручить лично».

— Принять не могу, генерал должен сам расписаться.

У Франца перехватило дыхание. Адъютант отодвинул пакет на край стола.

— Яволь! — ответил Франц, так же как много раз прежде отвечал на приказания офицера.

— У вас что? — капитан держал уже следующий пакет. — Тоже подождать. Зайдите часа через два за распиской. К этому времени генерал должен возвратиться.

Кажется, пронесло! Теперь надо уходить подальше от штаба. В темноте вскочил в кузов подвернувшейся машины, но грузовик шел куда-то в другую сторону. Все равно… Ехали с полчаса. Машина остановилась. Солдаты выпрыгнули из кузова. Выпрыгнул и Франц. Бывает же такая чертовщина! Поскользнувшись на замерзшей луже, он упал и не мог подняться. Нестерпимая боль пронзила ногу. Солдаты подняли Вилямцека, и он прихрамывая добрел до какой-то избы. Пока пришел врач, ступня распухла и посинела.

— Растяжение и вывих, — определил доктор. Он ощупывал ногу, и Франц чуть не кричал от боли. — Придется отправить в госпиталь.

— Вот везет! — сказал солдат, тащивший Вилямцека от машины. — Мне бы хоть денек поваляться.

Но Францу пришлось не денек, а полторы недели пролежать в госпитале. Он мог бы лежать и дольше, врач считал, что с выпиской не следует торопиться. Пусть больной не спешит. В субботу раненым будут выдавать деньги. Получит и пусть себе едет в часть.

Франц продолжал настаивать. Доктор был приятно удивлен — не перевелись, значит, еще патриоты. Иные, наоборот, стараются поволынить в госпитале, придумывают всякие болезни, а этот сам рвется на передовую.

Франца больше всего тревожила предстоящая выплата денег. Кто-кто, а кассир наверняка придерется. На каком основании станет он выплачивать ему солдатское жалованье? До субботы оставалось еще два дня, когда Франц, уговорив санитара, покинул на часок госпиталь и, конечно, не вернулся.

Той же ночью Франц нашел в лесу запрятанные под снегом лыжи и перешел линию фронта. В условленном месте его встретил баварец из объединения «Свободной Германии».

— Ну, брат, я уж считал, что ты не вернешься. Думал, или тебя сцапали, или… — баварец не договорил.

— Что — или? — задорно спросил Франц. — Думал, перешел обратно?.. Нет, с меня хватит. Обратно дороги нет…

— Ладно, ладно! Рассказывай, что случилось. — Баварец почувствовал себя виноватым за выказанное сомнение.

Глава пятнадцатая

С тех пор как умер отец, в семействе Ройзманов решающее слово всегда оставалось за старой Рахилью. Вместе с небольшим наследством, оставленным главой семьи, к ней перешел и непререкаемый авторитет покойного мужа. Рахиль получила право верховного судии и советчика во всех делах, касавшихся семейных взаимоотношений или общения Ройзманов с внешним миром. Свою семью, пустившую глубокие корни не только в Варшаве, но и далеко за ее пределами, Рахиль считала если не государством, то во всяком случае небольшим княжеством, в котором все ее подданные были связаны тесными родственными узами. Дети Рахили давно выросли, сами обзавелись семьями, жили своими интересами, но ни одно решение не принималось без участия старой, болезненно полной Рахили. Казалось, что в ее постоянно озабоченных глазах сквозит вековая еврейская мудрость.

Делами фирмы она поручила заниматься старшему сыну — Илье. Вместо отца он стал компаньоном импортной торговой фирмы «Мозджевицкий и К». Другой сын, Вениамин, был… Впрочем, к чему вспоминать о том, что делал каждый перед войной, какие надежды возлагала на каждого Рахиль! Все пошло прахом, уничтожено войной. Никто не успел оглянуться, как немцы пришли в Варшаву и загнали евреев в гетто.

Люди уж так устроены, что никогда не бывают довольны, даже в самое лучшее время. Говорят же, что хлеб не бывает без корочки. Рахиль тоже часто роптала. Но жизнь в гетто оказалась сплошной черствой и горелой коркой. Но что поделаешь! Приходилось терпеть. С библейской мудростью Рахиль пришла к выводу, что главное теперь — сохранить семью, сообща пережить несчастья и беды, свалившиеся на их головы. Надо приспособиться и выжить.

У каждого члена семьи Ройзманов были свои привязанности, свои склонности, достоинства и недостатки. Их надо знать и учитывать. Требовалось большое искусство Рахили, чтобы все сглаживать, предвидеть и устранять возможные недоразумения. Все, что происходило в семье, напоминало ей работу швейной машины, стоявшей десятилетиями в ее спальне. Чтобы машинка не рвала нитку, чтобы давала ровную строчку, надо предохранять ее от пыли и ржавчины, следить за челноком, содержать ее в полном порядке. Надо знать, что от чего зависит. Так и в семье — Рахиль должна быть постоянно в курсе событий, чтобы день за днем ложился ровной стежкой.

У Рахили были, конечно, свои симпатии. Она больше других любила Вениамина и Регину, младшую дочь, с упрямым и своенравным характером. Интересно! В одной семье рождаются совсем разные дети. Но в том-то и дело, что относиться надо ко всем одинаково. Хотя бы внешне. Иначе возникнет разлад и разброд. А Рахиль Ройзман больше всего боялась семейных разладов. Сколько бессонных ночей, тревог и волнений доставила ей та же Регина. Она куда-то исчезала и вернулась только через полтора года. Оказывается — была в Испании. Что ее туда потянуло? А потом это ее замужество. Из-за него чуть не распалась семья. Рахиль считала, что только она смогла утихомирить страсти. Но чего это стоило! Казалось, что и ее авторитет и семейные устои готовы были рухнуть, как во время землетрясения. То был смелый шаг с ее стороны — Рахиль пошла тогда наперекор всем другим и согласилась, чтобы Регина вышла замуж за гоя. Поступок неслыханный в семье Ройзманов. Но если хорошенько подумать — что могла сделать Рахиль? Регина все равно настояла бы на своем. Мужем ее все равно стал бы племянник компаньона — пан Мозджевицкий.

Рахиль знала характер дочери и предпочла сделать вид, будто она согласна. Да, собственно говоря, Рахиль и не имела ничего против Мозджевицкого. Разве только то, что он не еврей. Она все же сказала дочери — такие браки не бывают счастливыми. Дай бог, если ошибется…

И все же Рахиль считает, что Регина хорошая дочь. Когда случилось несчастье, когда немцы загнали евреев в гетто, Регина сама вернулась домой. Она добровольно стала носить на груди желтую шестиконечную звезду «Моген Довид», как и все евреи, обитатели гетто. Вместе с этим древним знаком она приняла на себя все беды и унижения. Регина не изменила еврейству. На это решится не каждый! Дочь могла бы спокойно уехать в Лодзь, как предлагал ей пан Мозджевицкий. Она не сделала этого. Но, может быть, у нее случился разлад с мужем? Может быть, что-то другое привело ее в гетто? Кто знает — разве от Регины добьешься толку!