Реконструктор. Дорога в один конец - Александр Конторович

– В измене Родине. Выразившейся в форме работы на немецкую разведку.

– Ничего себе подарочек! – не сдержавшись, я аж присвистнул. – И когда же это я успел на них поработать? Что сделал? Какие награды получил?

– А вот вы сами сейчас обо всем мне и расскажете. Имейте в виду, что даже тех данных, которыми мы сейчас располагаем, для трибунала будет вполне достаточно.

Что он за ерунду несет? Какая немецкая разведка, какая работа? Тут что, все дружно умом подвинулись? Да не должны бы вроде: Особый отдел, место серьезное.

– С чего же рассказ начинать, гражданин капитан?

– Как давно и при каких обстоятельствах вас завербовали?

– В одна тысяча восемьсот шестьдесят шестом году. Во время прохождения воинской службы в рядах Второго Фузилерного полка Его Высочества принца Вюртембергского.

Капитан ошалело смотрит на меня:

– Вы серьезно?

– А вы?

Мой собеседник медленно багровеет.

– Вот что, Красовский, хватит нам тут ваньку валять. Немцы подтвердили факт вашей вербовки, вы понимаете? Немцы! Подтвердили! Сами! И никто их при этом за язык не тянул!

– А следовало бы. Глядишь, и еще что-нибудь полезное узнать бы удалось. Интересно знать, гражданин капитан, каким таким образом немцы вдруг вспомнили про никому не известного старшину? Вам посыльного сюда прислали или как?

Капитан хмыкает и кладет передо мной лист бумаги.

– А вы почитайте. Тут все написано.

Быстро пробегаю глазами текст и пожимаю плечами.

– Интересно, гражданин капитан, а если бы они указали в этой радиограмме фамилию командира дивизии, например? Как скоро бы он у вас тут оказался?

– Ну, вы себя с комдивом-то не равняйте! Где он и где вы?

– Он в штабе, я на допросе.

– Вот именно, Красовский, на допросе, а не на чаепитии с блинами. И не таких, как вы, раскалывали, не обольщайтесь.

– Да я как-то и не особо… А конкретно что от меня нужно? Относительно вербовки – так я вам все сказал. Хотите – вносите в протокол эту дату, хотите – не вносите никакой.

– Каким образом вы передали немцам план операции на артиллерийских складах?

– Никаким. Ибо некому было передавать. Ничего, гражданин капитан, что я и сам туда отправлялся? И имел все шансы быть прихлопнутым в случае неудачной атаки?

– В которой вы, между прочим, не участвовали. Шлялись неведомо где и вышли в точку сбора только после того, как бой был уже окончен. Вас ведь никто не видел в рядах наступающих. Где же вы были? Сказочки про зенитный расчет можете оставить для кого-нибудь другого: здесь настолько легковерных нет. Там, чтобы вы знали, почти десяток человек. Даже когда вы атаковали зенитное орудие, причем почти целым взводом, у вас и то без потерь не обошлось. А вы пытаетесь меня уверить, что незадолго до того в одиночку сделали то же самое и даже не получили при этом ни одного ранения?

– Ну, во-первых, гражданин капитан, не взводом. Нас и было-то примерно одно отделение. А у немецкой зенитной пушки расчет одиннадцать человек. Нам еще повезло, что двоих удалось снять до этого. Ведь стрелять-то было нельзя. Оттого и потери у нас были.

– Угу. А перед этим вы, стало быть, в одиночку все сделали?

– Двоих тоже удалось убрать по-тихому. Большую часть расчета я из пистолета положил. Остальных – да, в рукопашке побил. Но их немного было, всего парочка…

– Вы такой великий мастер в драке? Надо же, какие таланты у нас есть в дивизионной разведке! Да вам только на ринге выступать.

– Не люблю бокс, гражданин капитан. Да и артист из меня неважный. А что до рукопашной – так кликните сюда ваших гавриков из коридора, и посмотрим, как быстро я их в бараний рог сверну. Я не рисуюсь, гражданин капитан, можете кого угодно спросить. Даже из соседних частей бойцы на учебу приезжали.

Капитан постукивает по столу карандашом, делает какую-то пометку у себя в блокноте.

– То есть факт своей связи с немецкой разведкой вы отрицаете?

– Разумеется, отрицаю, гражданин капитан! Я ж с ума еще не сошел.

– А с кем из немецких офицеров вы встречались во время отступления?

– Обер-лейтенант Ханс Штольц. Он командовал подразделением егерей, которое шло по нашему следу.

Обрадованный капитан что-то записывает.

– Ну, сразу бы так! И что он вам сказал? Какие приказания отдал?

– Долго жить приказал, гражданин капитан.

Азаров с недоумением на меня смотрит.

– Да застрелил я его! А пистолет отобрал и Охримчуку отдал. Его-то винтовка на месте подрыва осталась.

– Да? И чем вы можете подтвердить свои слова?

– Ну, документов я у него спросить не удосужился. Но на пистолете есть табличка. И там чернотой по серебру написано: «Лейтенанту Штольцу за верную службу фюреру и великой Германии». Ну, или что-то в этом роде, я сейчас точно уже не помню.

Азаров озадаченно смотрит на меня, но слова все-таки записывает.

– Откуда вы взяли пулемет?

– Я его забрал у убитых пулеметчиков еще при переходе линии фронта. И как дурак потащил с собой. Потом опомнился и спрятал его в старом окопе. Завернул в плащ-палатку, маслом ее полил, рядом коробка с маслом от «максима» валялась. Положил на землю и засыпал стреляными гильзами. Их там чуть не по щиколотку было навалено.

– Хотите сказать, что он там столько времени пролежал?

– Столько – это сколько, товарищ капитан? Пару дней он бы и просто на улице простоял, ничего бы с ним не сделалось.

– Вы настолько хорошо знаете немецкое оружие?

А вот тут он меня ловит. Вопрос с подковырочкой, очень даже непростой. Если я сейчас отвечаю утвердительно, то следующий вопрос будет: «А где же это вы его так хорошо изучили?» Слово за слово, а там и немецкий язык всплывет. А если еще хватит ума сделать запрос туда, где учился настоящий Максим Красовский, да еще и фото попросить… Вот тогда-то мне точно кирдык и придет.

Делаю обиженное лицо.

– Товарищ капитан… Мы же разведчики все-таки. Хотим того или не хотим, а знать оружие противника просто обязаны. Попробуй ответь что-нибудь не так проверяющему!

А вот теперь, дорогуша, голова будет болеть уже у тебя. Информацию я сообщил вполне, между прочим, правдоподобную. Дарственная табличка на пистолете имеется. Хочет того капитан или нет, а проверить эти сведения обязан. Правда, я не питаю особенных иллюзий на этот счет. Моей невиновности эта самая табличка ничуть не доказывает. Абсолютно ясно, что всем, и Особому отделу в том числе, нужно каким-то образом оправдаться перед вышестоящим руководством. Найти объяснение тому, что хорошо спланированная операция провалилась самым бездарным образом. С кого-то из большепогонных товарищей точно спустят неслабую стружку. И дабы не подставлять высокомудрое руководство, абсолютно необходим козел отпущения, на чью роль, как я теперь понимаю, меня и выбрали. Если бы я не вышел к своим, то особистам пришлось бы сейчас ломать голову, пытаясь каким-то образом выставить виновным лейтенанта Малашенко. Это трудно: комвзвода-один постоянно был на глазах у множества людей. И пришпандорить ему сотрудничество с немецкой разведкой – задача нетривиальная. А вот неведомо где бегавший старшина – великолепный кандидат на эту роль. Так что черта с два меня выпустят особисты. И хочу я того или нет, а придется делать отсюда ноги. Потому как военный трибунал в подобной ситуации отвесит мне совершенно не по-детски. Никаких аргументов за или против, способных повлиять на решение особистов, у меня нет. И навряд ли они появятся в ближайшем будущем. Так что, Максим, делай ноги.