Математика любви - Эмма Дарвин

– С вами все в порядке? Ох, простите меня, пожалуйста!

– Все хорошо, – прошептал я. Или решил, что прошептал.

На губах у меня ощущался привкус крови и земли. На мгновение рассудок мой вновь застлала темнота, но это оказалась всего лишь разбитая губа. Я обнаружил, что лежу, скорчившись, на земле, обхватив руками голову и поджав ноги. Я пошевелил ногами, и сапоги мои прочертили бороздки в пыли. Через несколько мгновений я ухитрился выпрямиться, на что потребовались усилия не только тела, но и разума, а потом смог даже привстать, опершись на локоть. На лице мисс Дурвард читались нешуточная тревога и волнение.

– Простите меня, – сказала она. – Вы больны… Я понятия не имела…

Я ничего не ответил, поскольку все силы уходили на то, чтобы вновь не потерять сознания.

Спустя долгое время она заговорила снова:

– Первый раз в жизни я жалею о том, что не ношу с собой нюхательную соль, как на том настаивает мать. Но в любом случае я уверена, что вы предпочтете бренди.

– Вы правы. Тем более что у меня есть с собой некоторый запас, – ответил я, после изрядных усилий принимая сидячее положение, и сунул руку во внутренний карман сюртука. – У меня вошло в привычку, сопровождая леди, брать с собой бренди. – Я протянул ей фляжку. – Вы пережили шок, и все из-за меня. Могу я предложить вам выпить?

Она сделала изрядный глоток, вытерла губы тыльной стороной руки, как мальчишка, и вернула мне фляжку.

– Благодарю вас. Особенно если учесть, что вы нуждаетесь в нем более меня.

Бренди придало сил нам обоим, и вскоре мы с мисс Дурвард уже возвращались к въезду на поле, где нас поджидал экипаж. Мы медленно плелись по неровной земле, и я затруднялся сказать, кто кого поддерживал.

– Полагаю, нам лучше вернуться в гостиницу, – заявила мисс Дурвард, когда мы приблизились к коляске.

– Мне бы не хотелось столь бесцеремонно прерывать вашу экскурсию, – сказал я. – Вы наверняка предпочли бы увидеть побольше.

Она остановилась и огляделась по сторонам, словно прощаясь с окружающей природой, потом решительно повернулась ко мне, положив руку на дверцу экипажа.

– Это очень любезно с вашей стороны, но я не представляла себе… Майор, мне стыдно за свое поведение. Я не думала… Точнее, я могла думать только о том, чтобы получить побольше сведений, о том, что вы можете сообщить мне сверх того, что уже рассказали. Я понимаю, что это невообразимо, а ведь вы, должно быть, представляете это постоянно.

– Вы правы.

Я не сказал более ни слова, потому что не мог описать то, что видел, то, что ощущал, как чувствовал свою утраченную конечность и свою потерянную любовь. Они были для меня ничуть не менее реальными, живыми и болезненными, пусть даже и существовали только лишь в моем воображении. Не мог я рассказать и о неподвижности острого конца сломанной веточки, впившейся мне в щеку.

Наш экипаж снова покатил на юг. Я с удивлением заметил, что солнце стало оранжевого цвета и склоняется к западу. Оказывается, я потерял счет времени. Я обратил внимание на то, что мисс Дурвард оглядывает позолоченные лучами солнца поля, по которым мы проезжали. Спустя некоторое время я заговорил:

– Надеюсь, миссис Барклай будет чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы проделать обратный путь домой Однако, если состояние здоровья не позволит ей немедленно отправиться в путь, я уверен, в гостинице вам будет вполне удобно, хотя она достаточно скромная.

– По-моему, ей уже лучше. По крайней мере, если это то, что случилось с ней в прошлый раз. – Она продолжала, по-прежнему не сводя глаз с окружающей местности: – Возможно, мне не следовало бы говорить об этом, но вы наверняка уже догадались сами. Или я скажу вам. – Она заколебалась.

– Скажете что?

– Хетти… в интересном положении. И она неважно себя чувствует, не говоря уже о том, что случилось с ней раньше…

Голос у нее задрожал, и часть щеки, которая была доступна моему взору, определенно порозовела. Я поспешил ответить:

– Я понимаю. И приложу все усилия к тому, чтобы она не проявляла активности, которая может оказаться чрезмерной.

– Вы очень заботливы и внимательны, майор. Вы не будете возражать, если я займусь рисованием?

– Ничуть, – рассмеялся я. – Разве не для этого мы и предприняли нашу вылазку?

Она улыбнулась и вытащила альбом.

– Разумеется.

При том что я находил общество мисс Дурвард исключительно приятным, в данный момент ничто не могло доставить мне большего удовольствия, чем тишина и молчание. Мое душевное равновесие было нарушено лязгом, шумом и запахами, пришедшими из прошлого и ввергнувшими меня в беспамятство, продолжавшееся неизвестно сколько. И какой же нежной и тихой, по контрасту, казалась мне радость и даже опасения, содержавшиеся в известиях, которые поведала мисс Дурвард! У меня перед глазами вставал образ ее сестры, когда она подперла рукой бледную щеку за обеденным столом, или изгиб ее нежной шеи, когда она скосила глаза туда, где тонкий батист платья ласково облегал ее живот. У меня более не было желания жениться на миссис Барклай, равно как и на любой другой женщине, но известие о том, что она носит ребенка, причинило мне боль, вызванную сожалением о том, чего я никогда не знал.

К тому времени, когда я очнулся от своих раздумий, экипаж уже сворачивал во двор гостиницы в Катр-Бра, и вот тут-то меня начал бить озноб. А когда мы достигли Брюсселя, состояние мое ухудшилось настолько, что чета Барклаев настояла на том, чтобы отвезти меня на рю де л’Экуйе, где и высадила прямо напротив моего обиталища. Я с трудом пробормотал извинения и попрощался, отчетливо сознавая, что кора хинного дерева не оказала своего лечебного действия. У меня начиналась лихорадка.

Проснувшись в первый раз, я обнаружила, что свернулась калачиком под простыней, что меня колотит крупная дрожь и что холодное окружающее пространство давит на меня, словно стремясь проникнуть в мои плоть и кровь. Я поняла, что проспала. Солнца не было, и, должно быть, именно поэтому мне было холодно. Кроме того, я проголодалась. Да еще и обещала, что приду в бывшую конюшню в десять часов. Вскочив с кровати, я умылась и оделась так быстро, как только смогла, не потрудившись включить радио, поскольку в этом не было никакого смысла: слова и разговор доносились очень уж издалека. Я уже причесывалась, когда вдруг заметила сложенные кучкой листы из альбома для рисования Сесила. Спускаясь вниз, я прихватила их с собой, а заодно и кисточку для макияжа.

В кухне его не было, так что, позавтракав гренками, я зашла в его комнату и положила картинки и кисточку на комод. От его кровати шел сладковатый, влажный запах. Интересно, меняла ли Сюзанна ему простыни? И менял ли их кто-нибудь вообще?