На перекрестках фэнтези - Кирилл Берендеев

Черные глаза Рапа пронзительно смотрели на юношу.

В этот раз Даймон не мешкал. Он действовал стремительно. Спасли инстинкты, которые развил в нем отец за время долгих тренировок, — своеобразная частичка Ротанга, оставшаяся в сыне, а может, рука помощи, протянутая из мира мертвых.

Пока ужас не заставил его безвольно приползти к сенобиту, Даймон бросился к зеркалам. В том, из которого он пришел, тело отражалось, а это значило, что оно закрыто для перехода. Из глубин мозга поднялось слово «запечатано». И юноша выбрал соседнее, не только потому, что оно находилось ближе. Наверху его тяжелой рамы на полированной табличке темнел силуэт дерева с развесистой кроной.

Даймон метнулся к этому зеркалу. Ртутная плоскость беспрепятственно впустила его. Он зажмурился и… вывалился на слоистые крошащиеся камни. Не оглядываясь, тут же вскочил, потянув за собой увесистый камень.

Не раздумывая, Даймон ударил. Лист амальгамированного стекла со звоном рассыпался на осколки. Теперь путь назад отрезан. И в мир, небо которого загородили бесчисленные звездолеты. И к Рапу. И уж подавно к ферме Звероловов и прошлой жизни.

Олег Синицын

ПАРАДОКС ПОД ЗАБОРОМ

В жизни я не попадала в более глупую ситуацию. Идешь со своим парнем выпить по чашке кофе в маленьком кабачке, шагаешь по дорожке, усыпанной осенней листвой, думаешь о вечернем сериале, а из тополиной рощи вдруг выскакивает совершенно незнакомый субъект и надрывно голосит:

— Вот, значит, как?!

В первый момент я не поняла, кому предназначена реплика. Даже оглянулась.

— Что же ты отворачиваешься! Уж и видеть не хочешь? Вот тогда сомнения и отпали. Я еще раз посмотрела на незнакомца. Короткое пальто, немного выступающая нижняя челюсть, глаза черные и смотрят с несвойственной многим прямотой. Я бы назвала парня симпатичным, если бы он не был в стельку пьян. Да, он был пьян. Это без труда читалось — по косвенным признакам — щеки пунцовые, слова вязкие… Из прямых признаков была ополовиненная бутылка водки, которую он держал в одной руке. А в другой — вы не поверите! — держал за шкирку котенка. Полосатого и пушистого, с расставленными лапами и огромными зелеными глазами, которые, очевидно, раскрылись еще больше оттого, что хозяин стянул кожу на загривке. Эти глаза испуганно озирали окраину пятого микрорайона, они до ужаса напоминали глаза моего Аниськина, к руке которого я прижималась. Вечно какой-то шуганый и затравленный взгляд, да и характером он настоящий ребенок — тридцать лет тепличного созревания и выкармливания мамой. Можно отбросить сомнения: черноглазый незнакомец обращался ко мне. Разыгрывал передо мной сцену ревности, вот только вижу я его впервые в жизни!

Все случилось неподалеку от моего дома. С одной стороны раскинулся парк, который незаметно превращается в лес, где еще бегают зайцы. А с другой — стена пятиметровой высоты, наверху которой вьется кольцами почерневшая от коррозии колючая проволока. Стена сложена из красного кирпича еще в девятнадцатом веке, а потому отличается от современного зодчества особой крепостью. За ней прячется, какой-то секретный объект. Комплекс зданий, целый квартал — то ли завод, то ли лаборатория. Эту стену я помню с детства, всю жизнь она со мной. Правда, в последние годы мне кажется, что нет там никакого секретного объекта. И ограда эта стоит только потому, что коммунисты не могли сломать, хотя пытались после прихода к власти…

— Извините, вы кто? — опасливо спросила я у незнакомца, крепко прижимая к себе руку Аниськина, ища в ней защиту, хотя надеяться особенно не на что. Аниськин уже сейчас делает все возможное, чтобы походить на того испуганного котенка, который болтается в щепоти незнакомца.

Он не из госпиталя и не институтский однокурсник. Школьного одноклассника вспомнить труднее, но таких черноглазых у нас не было. Возможно, мы ходили в одни и те же ясли, но тогда по какому праву он обращается ко мне, как обиженный любовник?

«Потому что он пьян! — внезапно пришла в голову спасительная истина. — Этим все объясняется. Простой и логичный вывод. Перепутал меня со своей девушкой».

— Вы кто?! — с сожалением передразнил он. — Уже позабыла, как меня зовут? Я ждал вчера, а ты не пришла. И вот, оказывается, теперь гуляешь с каким-то хмырем!

— Это неправильно! — возразил Аниськин со свойственной ему академичностью. — Я не хмырь, а кандидат биологических наук.

Незнакомец фыркнул.

— Простите… но где мы встречались? — спросила я.

— Все, это конец, — обреченно произнес он и сделал ко мне несколько неровных шагов.

Я испуганно отстранилась, но угрозы в его действиях не была. Черноглазый парень запихнул котенка, под мышку — снаружи осталась только маленькая головенка, — освободившейся рукой достал что-то из внутреннего кармана и сунул в мою руку.

— Вот перстень, который ты мне дала. И прощай! Навсегда!

И он ушел обратно в темную рощу, которая незаметно превращается в лес, где еще бегают зайцы. Ушел вместе с бутылкой водки и котенком, зажатым под мышкой. Я облегченно вздохнула. Хорошее это слово «навсегда». Особенно приятно его услышать, прощаясь с назойливым незнакомцем. Я раскрыла ладонь и обнаружила в ней тяжелый черный перстень, сделанный, кажется, из обсидиана. Вправленный камень был кровавым и мутным, на плоской полированной поверхности вырезаны три дуги, соединенные в трехлучевую звезду. Линии невольно притянули взгляд, я проследила их путь и поняла, что они образуют хитрую «бесконечность», которую в древности изображали кольцом, а сейчас повалившейся восьмеркой.

Такой гнетущий перстень на руке будет смотреться ужасно. Он больше подошел бы мрачной колдунье, шепчущейся с душами умерших, чем современной женщине, пусть и выпускнице мединститута, которая, правда, тоже знает о мертвецах не понаслышке.

Подняв глаза, я наткнулась на суровый взгляд Аниськина.

— И как ты собираешься объяснить визит этого индивидуума, Вера? — спросил он с вызовом, причмокивая проваленной нижней губой.

— Никак. Я впервые его вижу, — ответила я откровенно. — Ага, так я и поверил, что первый встречный смазливый Б. парень разыгрывает перед тобой сцену из Шекспира, а затем возвращает перстень с драгоценным камнем! Со второй попытки он вырвал руку из, моих объятий, развернулся и ушел по дорожке. Так я осталась одна в тот вечер, а все из-за какого-то остолопа с котенком. Вернувшись домой, заперлась от матери на кухне; поставила кофейник на плиту и села на табурет возле окна. За стеклом, призрачно отражающим уют домашнего очага, виднелись мохнатые контуры сосен на фоне темного неба. Стала думать об Аниськине. Завтра позвоню ему на работу. Идиот он, конечно, из-за такой ерунды скандал устроил. Но мы с ним полтора года вместе, он для меня единственная вменяемая партия, я для него просто единственная… Вместо Аниськина в голову почему-то назойливо лез черноглазый незнакомец. Я снова начала терзаться вопросом, где мы могли с ним встречаться, а потом поймала себя на мысли, что невольно вспоминаю его лицо. Томные раздумья закончились тем, что забытый кофейник оповестил о себе воинственным клокотом и шипением струек, ползущих по хромированному боку.