Стартует мужество - Анатолий Кожевников

 — Кто подходил к машине после пробы мотора? — спрашиваю Васильева.

 — Никто, кроме меня и радиста Гамилицкого, — отвечает механик. — Но Гамилицкий только проверил настройку радиостанции, больше ничего не делал.

Однако подумав, Васильев вспомнил, что радист несколько минут находился под плоскостью, где лежала раскрытая инструментальная сумка. Что ему стоило выключить замок шасси? На это требуется всего несколько секунд.

«Кто такой Гамилицкий? — начал я ломать голову. — Как он попал в полк?» И память воскресила разговор этого плюгавенького человечка с тогдашним нашим командиром — Адамовичем. То и дело шмыгая носом, Гамилицкий настойчиво упрашивал принять его в авиачасть.

 — Был в пехоте, ранило в шею осколком во время атаки на правом берегу Дона, — пояснял он.

На шее у него болталась грязная тряпка со следами крови. Да и вообще он выглядел очень неряшливо. А по тому, как сидела на нем шинель, можно было подумать, что он никогда не носил военную форму.

Адамович, однако, почему-то удовлетворил его просьбу. Гамилицкого зачислили в полк. Он мало с кем разговаривал и мало чем интересовался, старался быть незаметным. Если и открывал когда рот, то только для того, чтобы высказать очередную жалобу на Теплицкого — инженера по радиоспецоборудованию. Гамилицкий сетовал, что тот ему не доверяет и что в такой обстановке невозможно приложить к делу все силы и способности.

Убедившись, что Гамилицкого никто из нас по-настоящему не знает, мы стали наблюдать за каждым его шагом. Очевидно, он был не столько радистом, сколько опытным, хорошо знающим материальную часть механиком.

Попался «радист» неожиданно. Как-то моя эскадрилья, поднятая по тревоге, с ходу вступила в воздушный бой, разгоревшийся над станицей Тамаровской. С той и другой стороны непрерывно подходили подкрепления. В небе стало тесно от полутораста схватившихся насмерть истребителей. Непрерывно трещали пулеметные очереди.

Восьмерка «мессеров» стремительно пошла на нас в атаку. Разворачиваю эскадрилью на встречный курс и принимаю лобовой удар. Сраженный длинной очередью вражеский истребитель переворачивается через крыло и идет к земле. Следить за ним некогда: отбиваем одну атаку за другой…

Неожиданно мотор моего самолета начинает «чихать». Привычно берусь левой рукой за рычаг бензокрана. Обычно он поворачивается легко, а на этот раз почему-то не поддается. Что делать? Сбивая до крови пальцы, пытаюсь его открыть, но напрасно… С заглохшим мотором выхожу из боя и планирую на свою территорию. Приземляюсь вблизи переднего края. Как только сел, рядом с самолетом начали рваться артиллерийские снаряды. Вскоре от прямого попадания машина загорелась.

В сумерки я с парашютом на плече добрался до аэродрома и, не заходя в свою землянку, отправился на командный пункт.

 — Наконец-то вернулся, — со вздохом сказал начальник штаба майор Веденеев. — Сбили?

 — В том-то и дело, что не сбили. Мне кажется, что кран бензобаков был законтрен.

 — Как законтрен? — удивленно воскликнул Веденеев.

 — Товарищ майор, у нас в полку какая-то сволочь завелась. Не может быть, чтобы кран заело. Он у меня всегда легко переключался, а сегодня всю руку изрезал, но не открыл.

 — Ну, а с самолетом что?

 — Артиллерия накрыла. Сел рядом с передним краем, на глазах у немцев.

Начальник штаба задумался. И вдруг спросил:

 — Ты о Гамилицком какого мнения?

 — Подозрительный человек, — ответил я. — Стоит ему поработать на самолете, как обязательно что-нибудь случится.

 — Пойдем-ка на стоянку, — предложил Веденеев. — Посмотрим, как открываются краны на других машинах. Может быть, они вообще плохо сделаны, мы же сами их устанавливали.

Пригласив по пути инженера полка, мы втроем отправились к самолетам. Во время их осмотра случайно увидели Гамилицкого. Он сидел в кабине одной из машин и, вероятно, настраивал приемник.

 — Чем занимаетесь? — спокойно спросил инженер.

 — Да вот, пока механик ужинает, решил проверить градуировку приемника, — ответил радист.

Инженер, поднявшись на плоскость, опустил руку за борт и, нащупав бензокран, попытался его повернуть.

Гамилицкий тем временем стал вылезать из кабины.

 — Подождите, не уходите, — сказал ему Веденеев. Гамилицкий стремительно бросился в кусты.

 — Стой, гад, руки вверх! — закричал я, бросившись за ним.

Вместо ответа из темноты прогремел выстрел. Потом послышался чей-то возглас:

 — Врешь, не уйдешь!

Это кричал сержант Сабеев, случайно оказавшийся на пути у Гамилицкого. Навалившись на плюгавого «радиста», он быстро заломил ему руки назад.

На допросе Гамилицкий показал, что по происхождению он судетский немец, долгое время жил в России, вместе с отцом занимался шпионажем и диверсиями. После ареста «радиста» отказы материальной части прекратились.

Перед большим сражением

Июнь. На фронте, в районе Курской дуги, наступило затишье. Та самая тишина, которая, говорят, бывает перед бурей. Обе сражающиеся стороны готовили одну из самых крупных за два года войны операций. Непрерывно шла концентрация войск: танков, артиллерии, пехоты…

Противник усиленно вел воздушную разведку, стараясь вскрыть систему нашей обороны. По нескольку раз в день мы вылетали на перехват одиночных «юнкерсов» и небольших групп истребителей.

В одном из боев я получил осколочное ранение. Меня отправили в госпиталь. На аэродроме бомбардировочной части, где наш санитарный самолет сел заправиться горючим, я увидел знакомых ребят — Дзюбу и Иванова.

 — Привет, друзья! — крикнул я им из подвесной гондолы.

Они подошли.

 — На ремонт? — спросил Василий Дзюба.

 — Выходит, так. «Мессера» ковырнули.

 — Тебя хоть «мессера», а меня на днях чуть свои не сбили. Рубанули по правому мотору — и в сторону. Ваши братья — истребители. На «яках» летают…

Значит, разведчиком, которого мы с Семыкиным приняли за противника, был Вася Дзюба. Здорово! Размышлений об этом мне хватило на весь путь до госпиталя.

В госпитальной палате потянулись длинные, томительные дни. А с переднего края и сюда просачиваются вести о приближении большого сражения. Рана моя начинает заживать, но не так быстро, как хотелось бы. Упрашиваю лечащего врача выписать меня досрочно, но он и слушать не хочет.

Потеряв надежду на законное «освобождение», я раздобыл обмундирование и сбежал. На попутном санитарном самолете добрался до своего аэродрома. Давно я не испытывал такой радости, как теперь, при виде знакомого летного поля.