Воспоминания "Встречи на грешной земле" - Самуил Алёшин

Да, изображать он умел. А потому я не случайно упомянул тут несколько раз начальство. Оно настолько было покорено личностью Охлопкова, что даже сочло его достойным войти в их привилегированную касту — его назначили заместителем министра культуры по кино. И, надо сказать, он со вкусом исполнял эту роль некоторое время, пока она не показалась ему излишне хлопотной. Он был лентяй, а тут следовало все же являться в должность и даже за что-то отвечать. А потому он вскоре этот пост покинул, оставив о себе память неординарными выходками.

Упомяну лишь одну из них.

Его друг, известный артист Михаил Жаров, лелеял мечту снять фильм. Решив, что ситуация возникла благоприятная, — уж, кому-кому, но раз замминистра свой человек, то пойдет ему навстречу — Жаров и явился к Охлопкову на прием с просьбой: «Разреши, Коля, поставить картину».

Охлопков молча выслушал друга. Затем встал и, ни слова не говоря, поманил его за собой пальцем. Выйдя из кабинета, они проследовали по коридору в мужской туалет, где Охлопков, убедившись, что в кабинках никого нет, спустил воду и, под шум сбегающей воды, доверительно прошептал: «Сейчас, Миша, этого делать не следует. Не время». Потом опять поманил Жарова за собой и, выйдя в коридор, расцеловал друга. После чего простился.

Вот такой сыграл отказ. Согласитесь, не каждый замминистра сумеет.

Когда Юрий Шапорин написал оперу «Декабристы» и ее приняли в Большом театре, то начальство решило: доверить постановку такой оперы можно только Охлопкову.

Охлопков охотно принял это почти правительственное поручение.

Как и полагается, Охлопков для начала собрал труппу и прочел им лекцию о декабристах. На этот раз он сыграл роль ученого-историка, который до тонкости разбирается в эпохе и материале. Речь Охлопкова блистала эрудицией.

Пестель, Рылеев, Муравьев-Апостол, Каховский, Северное общество, Южное, Союз благоденствия, спасения, факты, даты — все это сыпалось из него стремительно и без запинки. Его голос то гремел (Черчилль был прав: когда нет логики, надо повышать голос), то переходил в замогильный шепот. Он стонал, негодовал и от пианиссимо взлетал к фортиссимо с тем, чтобы затем спикировать до космической тишины.

К концу его лекции труппа была взволнована, потрясена, восхищена и готова вся целиком немедленно броситься на Сенатскую площадь, чтобы в декабрьский мороз, даже не накинув пальто и дамские шубки, стать перед строем солдат, аж под картечь! А там будь что будет!

Важнее, однако, стало не то, что произошло 14 декабря 1825 года в Петербурге, а сейчас, сию минуту, в Москве, в этом зале, где громокипящий Охлопков... О, это было удивительно, значительно, волнующе и патриотично. Как известно, артисты не имеют времени обременять себя чрезмерными знаниями. Да и то подумать — когда читать? С утра репетиции, вечером спектакли, а в промежутках... А как вы думали? С неба ничего просто так не падает. Короче, не до чтения. Но зато эмоциональная струна всегда у актеров оголена. Или, если вам по душе другой образ, — педаль. Жми на нее, дергай за струну, не прогадаешь. Охлопков это знал, а потому и дергал, и жал.

Короче, артистки утирали тушь с ресниц, актеры же расправили плечи и втянули животы. Не успел Охлопков кончить, как грянула овация.

Когда аплодисменты стихли и все стали расходиться, к Охлопкову подошел невзрачный артист из статистов, то есть из тех, кто хоть и не лучшим образом поет и играет, но незаменим, когда нужно изобразить чернь, солдат или революционную толпу в экстазе.

Оказалось, этот артист много читал о декабристах и обладает исключительной памятью. Робея и давясь от смущения, не решаясь даже взглянуть на Охлопкова, он сказал: «Все было прекрасно, Николай Павлович. Вы великолепно говорили. И я, как и все, был потрясен. Но, если позволите, мне хотелось бы кое-что уточнить. Вот вы сказали...»

А далее он начал перечислять некоторые то ли неточности, то ли оговорки. И оказалось, что Пестель был не там, и Рылеев не тогда, и Муравьев делал совсем не то, да и Каховский ни при чем в тех обстоятельствах, о которых упоминал уважаемый режиссер. И вообще, все, извините, было не так, не там, не тогда и не с теми.

А высказав все это, наш статист решился, наконец, поднять глаза на Охлопкова, ибо более всего был угнетен необходимостью поправлять такого человека. Ведь кому приятно видеть титана поверженным?

Но титан стоял как ни в чем не бывало и смотрел на нашего статиста не только без смущения, но даже совсем не гневно, а, пожалуй, с ласковой снисходительностью.

Охлопков сказал: «Вы правы во всем, мой дорогой. Но какое это все имеет значение? Вы видели, как они меня слушали?» После чего доброжелательно потрепал статиста по плечу. А может, по спине. Или по щеке. Статист, несмотря на свою память, так и не мог потом этого вспомнить и осознать.

Спектакль состоялся. В истории театра следа не оставил. Но в постамент Охлопкова очередной плитой лег.

После успеха спектакля «Директор» в театре Маяковского стали ждать от меня новой пьесы. И когда я написал «Строгую девушку», то приняли ее, поручив постановку молодому режиссеру Марианне Тер-Захаровой. Умная и приятная молодая женщина деятельно принялась за работу.

Это была немудреная комедия о взаимоотношениях молодых рабочих, а потому и роли распределили среди молодых артистов. В Ленинграде в это же время за пьесу принялась режиссер Ольга Казико в БДТ, с Людмилой Макаровой в главной роли. Дело поначалу и в Москве и

в Ленинграде неплохо ладилось. Но обстановка в стране сгущалась (это был конец 1952 года), назревало «дело врачей», и на состоявшемся тогда пленуме Союза писателей Борис Ромашев выступил с критикой по моему адресу. Бесплодный в течение уже многих лет, Ромашев со злостью отозвался о том, что я за три года выпускаю уже третью пьесу. Он оценил это как легковесность молодого драматурга.

Сразу же появились и критические статьи. Те же авторы, которые до того ругали моего «Директора», теперь ставили мне его уже в пример, понося «Строгую девушку».

Ленинградцы — поклон им — на критику не обратили внимания и выпустили спектакль, который был отлично принят зрителями. На спектакле много смеялись, хлопали, и он шел с аншлагами. Хотя, повторяю, пьеса была немудреная, простенькая.

В Москве, при встрече Охлопков сказал, чтобы я не беспокоился. На критику, дескать, он не обращает внимания, и пьеса ему все равно нравится. А просто есть некоторые пожелания. Ну, например, хотелось бы укрупнить ее, дав глоток жизненной правды. Вот сейчас, к примеру, назревает «дело врачей» («Что делается, а?!»). Так хорошо бы, чтобы в пьесе это нашло отражение. Скажем, идет моя Тоня Куликова («Строгая девушка») по Красной площади и плачет. И вдруг слышит ласковый голос: «Что ты плачешь, девушка?» — произнес Охлопков с легким грузинским акцентом. Девушка поднимает голову и видит — Сталин! И Охлопков вновь ласково повторил: «Что ты плачешь, девушка?» А затем пусть между ними завяжется задушевный разговор о врачах и прочем. «Что скажете?» — и Охлопков простодушно посмотрел на меня.