Синеет парус - Сергей Александрович Кишларь

– А ну навались, товарищи! Не на буржуев спину гнёте – своё, народное восстанавливаем! – Подставляла плечо под опрокинутый вагон. – Ну-ка, взяли!

В другом месте хватала кирку или носила шпалы. В животе порой так схватывало, что она торопливо пряталась за прокопченный паровоз, от боли приседала на корточки. Думала о том, что надо бы отлежаться, но, переждав приступ, снова бежала, подставляла плечо под шпалу.

В этой суете Любу разыскал один из караульных красноармейцев.

– Товарищ комиссар, там вас женщина какая-то добивается.

– Диденко, что за вид?! – строгим окриком Люба заставила бойца засуетиться, выплюнуть изо рта фривольную соломинку, ощупью искать лихо сдвинутый за ухо козырёк фуражки. – Так-то лучше… Что за женщина?

– А мне почём знать? – Надвинув на лоб козырёк, Диденко дёргал плечом, поправляя за спиной трёхлинейку. – С виду городская… ладная такая барышенька. Я ей говорю: не докучай, иди подобру-поздорову – нет! – заупрямилась, хоть ты тресни, комиссара ей подавай. И пацан с ней какой-то.

– Ладно, веди в дом – разберёмся.

Люба квартировала здесь же, в крайнем от станции доме, у одинокой пожилой женщины. Камышовая крыша старого дома и деревянные стены сарайчиков затянулись зелёным мхом, за огородом чернели прокопченные стены пакгауза, хаотично торчали головешки обгорелого забора. В сенях пахло встревоженной чердачной пылью, ароматами сушеных трав. Из чёрного чердачного лаза висел клок сена, гулко слышалось, как ходит по чердаку хозяйка: «гуп-гуп…»

Люба вошла в сумрак комнаты, скинула затёртую кожанку, крикнула в приоткрытую дверь, чтобы слышно было на чердаке:

– Слышь, Трофимовна! Просила же, убери икону из моей комнаты.

Глухие шаги послышались на чердаке, и уже где-то возле лаза хозяйка сердито заговорила, вроде бы как самой себе, а чтобы и Любе было слышно:

– Иконы им мешают… Батюшку заарестовали. Чего мешал? Ну, ладно, человек не угодил, а икона-то? Тоже слово худое сказала?.. Царя скинули, так думают, что и Бога таким же способом скинуть можно.

– Теперь всё можно, – крикнула Люба. – Слишком тёмную судьбу твой Бог нам дал. А что до твоего попа, то знаем, какие проповеди он при беляках читал. И про антихристов красных, и про всё прочее.

Женщина закряхтела, видимо, вылезая из лаза на лестницу, крикнула Любе:

– Тут до тебя пришли… – И голос её потеплел для кого-то скрытого сумраком сеней: – Ты проходи, милая, проходи… – Заскрипела перекладинами лестницы, и – снова сердито: – А ты с ружом не топчись здесь – на улице обожди.

Посетительница вошла, с яркого света не разбирая, кто есть в хате, а Люба, хоть и привыкла к сумраку, всё ещё не решалась признать её – неужто барыня, Арина Сергеевна? Сердце отчего-то ёкнуло. Люба ощупью потянулась к висящей на стене кожанке за спасительным портсигаром. Не сводила с барыни завороженного неожиданностью взгляда.

Не похожа была на себя Арина Сергеевна: голова по-простецки повязана шерстяным платком, простенькое пальтишко – похоже, с чужого плеча. Видно, нелегко ей привыкать к нужде… А всё равно хороша. Раньше хороша была в своём неприступном барском величии, теперь – в своей почти нищенской простоте. Ей должно быть уже под тридцать, а выглядела как гимназистка, забавы ради наряженная простушкой с городской окраины.

Женщина наконец привыкла к сумраку, нисколько не удивилась.

– Здравствуйте, Люба.

– Здравствуйте… – Люба уже рот раскрыла, барыней её назвать, но вовремя смазала едва не сорвавшееся слово строгим покашливанием. – Присаживайтесь.

Женщина робко присела на край лавки.

– Я с просьбой к вам…

Люба села за стол, положила перед собой портсигар, потянулась пальцами к горлу, – поправлять ворот грубого свитера. Чувство неловкости не покидало её.

Пока барыня собиралась с духом, было слышно, как Трофимовна в сенях сокрушённо бубнит смущённо покашливающему солдату: «Мой-то постарше тебя будет. Тоже с анчихристами связался. Может, и он сейчас где-нибудь колокола с церквей скидывает – непутёвая голова». Монотонно тикали старые настенные ходики, время слепо уходило, простукивая себе путь тросточкой маятника.

– Даже не просьба это – мольба! – женщина заискивающе ловила взглядом глаза Любы. – Спасите его. Он здесь, у вас… В госпитале, в каретном сарае, вместе с пленными.

Люба глядела вбок.

– Вы не суетитесь, толком объясните – об ком речь?

– Резанцев его фамилия, помните, в госпитале у нас лежал?

Смущение путало мысли, – Люба прикрылась строгим сдвигом бровей и бесцеремонностью.

– Любовник?

– Муж… Мы с Николаем Евгеньевичем расстались.

– Ну и что ж вы хотите?

– Отпустите его… спасите.

– Офицер? – Люба по-мужски расставила ноги в линялых солдатских штанах, упёрлась руками в колени, усмехнулась, обретая твёрдость и уверенность, подаренные ей революцией. А то было почувствовала себя на мгновение той ненавистной Любкой Головиной, какой она была до далёкого теперь уже семнадцатого года. Смело подняла глаза. – Ну, конечно, офицер – простого вы не полюбите… Допустим, спасу. А он потом скольких наших «спасёт»?

Теперь пришла пора барыне прятать глаза. Люба изучала её взглядом… Видно, нелегко даются тебе просьбы. Конечно. Как же! Ты только приказывать привыкла.

Но злорадства отчего-то не получалось. Давно мечтала Люба о такой вот встрече. Вознестись своей нынешней властью над некогда всесильной барыней, глянуть свысока на её теперешнее ничтожество: ну, каково, тебе «милая»? Теперь понимаешь?..

Вот – встретились, а сладости отчего-то нет, и не радует, а смущает Любу растерянность и униженность барыни. Смущают умоляющие глаза, непривычно дрожащий голос. Всё, что осталось от прежней Арины Сергеевны – вытянутая в струнку спина, но уже и в ней чувствуется не былая грация, а напряжённая робость.

– Раненый он, – молила барыня. – Какая от него опасность. Вы же работали в госпитале, знаете, что такое раненые.

– Работала, – негромко отвечала Люба. – Только тогда была другая война, германская, а эта – своя. Тут всё по-другому. И с пленными – по-другому.

– Пусть будет какое угодно наказание, только не расстреливайте. Я, когда узнала, что он в плену, решила – куда угодно пойду, в ноги брошусь кому угодно. А как узнала, что здесь вы, – будто окрылила меня надежда.

– Любите его?

– Куда угодно за ним.

Люба сдвинула брови.

– С офицерами-то… – строго побарабанила пальцами по столу. – Сами знаете. Разговор короткий.

– Так ведь никто не знает, что он офицер, только вам говорю. Ведь могла промолчать, а я всё как на духу говорю. Спасите! Вот она я, вся перед вами. Хотите на колени стану.

Люба испуганно вскочила:

– Встаньте! Ишь, чего удумали. – С бьющимся от испуга сердцем стала поднимать женщину с колен. – Прошли те времена, когда в ноги падали… Что вы, в самом деле. Ну-ка сядьте. – И, переводя дух, сама робко присела, будто боялась, что опять придётся вскакивать, поднимать барыню.