Новый Мир ( № 11 2010) - Новый Мир Новый Мир

И если уж говорить об участии иностранцев в нашей Гражданской войне, тогда в первую очередь надо вспомнить об «интернационалистах» – латышах, венграх, немцах, китайцах и прочих, выступавших, естественно, на стороне красных. До конца 18-го года число их достигало 300 тысяч, что превышало численность всех белых армий вместе с чехами, воевавшими на стороне последних.

Вопрос о терроре особенно важен, учитывая, сколь далекие последствия он имел для российского сознания (и еще больше, вероятно, подсознания). Учебники, о которых идет речь, утверждают, что красный террор был объявлен только в сентябре 18-го года – в ответ на белый террор. Должно быть просто стыдно повторять это советское вранье в наши дни, когда столько литературы уже скопилось на данную тему. Начало красному террору было положено на другой день после Февральской революции, и уже к лету 17-го года он разгорелся вовсю: разве убийства солдатами и матросами своих офицеров, или зверские расправы крестьян с помещичьими семьями, или уличные «окаянства» толп, готовых «шлепнуть» любого, кто им не приглянулся, – разве этот террор был не красного цвета? Большевики годами подбивали массы на подобные действия (справедливости ради следует сказать, что и потакания эсэров и некоторых других левых сыграли тут свою роль).

Когда же они захватили власть, то сразу придали террору государственный размах. Зиновьев заявил, что из ста миллионов населения России десять миллионов являются лишними, из чего следовало, что должно приступить к их ликвидации «при первом удобном случае». Когда же за убийство какого-нибудь Урицкого (которое явилось актом мести, то есть совершилось уже  в  о т в е т  на большевистские зверства) обрекалась казни  т ы с я ч а  человек, ясно, что это убийство явилось лишь поводом для приведения в действие столь масштабной гекатомбы. Поражает не только размах деятельности красных душегубов, но и невероятная жестокость, которую многие из них проявляли. ЧК была подобна магниту, который притягивал к себе самых мерзких субъектов, каких только можно было найти (и еще чаще, наверное, пробуждал в некоторых людях мерзость, о существовании которой внутри них они прежде и не подозревали), – полубезумных алкоголиков, кокаинистов,  изощренных садистов, придумывавших такие пытки, о возможности которых на Руси никто и не догадывался.

Убежденные большевики, которые руководили всей этой вакханалией, были в своем роде антикосмистами: они считали, что мир сей есть одна сплошная неудача (ср. с христианской точкой зрения: мир «лежит во зле», но сам он не есть зло) и надо построить на его месте другой, «правильный» мир. Людишки, населяющие сей неудавшийся мир, вызывали у них только презрение. Поэтому сверху в адрес исполнителей их воли постоянно летели призывы: не «миндальничать» и не «лимонничать» с «контрреволюционерами» (в круг которых мог попасть кто угодно, и не только из числа «избранных» десяти миллионов). Некоторых чересчур зарвавшихся садистов, вызывавших наверху брезгливость, осаживали и даже иногда расстреливали, но только после того, как они успевали вдоволь накуражиться на своих местах. Так, был расстрелян откуда-то взявшийся негр по фамилии Джонстон, в продолжение нескольких месяцев орудовавший в недрах московской ЧК, где он имел обыкновение… сдирать кожу с живых людей.

Ужасы, которыми изобиловала Гражданская война, таковы, что должно пройти еще два-три столетия, чтобы, открывая их для себя, можно было сохранять некоторое душевное равновесие. Тогда хоть можно будет сказать: «Это когда-а-а было».

Если «щегольство кровожадностью», которое Бабель в «Конармии» признал за красными, было для них делом более или менее «нормальным», то на счет белых можно записать лишь стихийные акты жестокости, которые позволяли себе отдельные, невысокие в чинах люди. А белая контрразведка даже мечтать не могла сравниться с Чекой по линии «крутости» – и не только потому, что не имела на сей счет полномочий, но и потому, что почти на всех белых территориях существовала либеральная и социалистическая общественность со своими органами печати, которая следила за тем, чтобы контрразведчики «не зарывались». По-настоящему зверствовали сибирские атаманы, не уступавшие в этом отношении красным; но они фактически не подчинялись Верховному правителю и на все его внушения не реагировали.

В чем действительно стоило бы упрекнуть белых, так это в том, что они не придали террору должного значения. Современный исследователь (сухой рационалист, не испытывающий никаких эмоций ни по отношению к белым, ни по отношению к красным) пишет: «Репрессивные действия были явно неадекватны внутренней опасности для белых режимов и оказались не способны ее устранить» [5] .

Что еще удивительно (особенно – в двух из трех названных учебников): краткость, с какою освещается Гражданская война. На все про все – шесть-семь страниц. И это о Главном событии российской истории, имеющем поистине всемирно-историческое значение. В «Красном колесе» Солженицына Варсонофьев (очевидное alterego автора) говорит о нем так: «Ныне происходящее – крупнее Французской революции. Это будет прорабатываться на Земле – не одно столетие». И вряд ли здесь преувеличение.

Но пока, значит, можно «проскочить»?

«Народ стоял в стороне»

Но вот непростой вопрос: не выражали ли большевики, каковы бы они ни были, волю народной массы? Или, во всяком случае, не были ли они связаны с нею, скажем так, одной группой крови? Авторы «Истории отечества» в этом убеждены: советская власть была для народа «своей, родной, защищающей интересы рядового труженика». И разве тот факт, что красные сумели победить в Гражданской войне, не есть ли свидетельство народной поддержки?

Даже историк С. В. Устинкин, симпатизирующий белым, пишет: в Гражданской войне «столкнулись два образа жизни, две правды: идеалы свободы, равенства и социальной справедливости, на выражение которых претендовали большевики, и идеалы белого дела – патриотизма, государственности, защиты духовности и национальной культуры» [6] . Опять «две правды».

Социальная справедливость – не такая вещь, которою можно пренебречь; в наши дни об этом опять приходится помнить. Но существует и понятие-противовес – «божественная несправедливость», по слову Н. А. Бердяева. Вот здесь действительно есть две правды. В русской истории их олицетворяют фигуры барина и мужика (помещика и крепостного крестьянина в первую очередь). С одной стороны, имело место угнетение второго первым; в крайних вариантах – «барство дикое, без чувства, без закона». С другой - «дворянские гнезда» во все возрастающей степени являли себя очагами и приютами культуры, имеющей общенациональное значение, вольно или невольно «подтягивавшими» до своего уровня выходцев из других слоев.

Первая из этих двух правд бледнела с течением времени: факт угнетения отходил в прошлое с отменой крепостного права, а помещичье землевладение стремительно сокращалось и уже в недалеком будущем обещало стать незначительной в количественном отношении величиной. Тем не менее враждебность или, по крайней мере, недоверие к «барам», «физиогномическое» отталкивание от них подспудно сохранялись в народной массе и свою роль в Гражданской войне, конечно, сыграли.

Это тем более достойно сожаления, что угасающая в социальном смысле аристократия, во всяком случае - здоровая, не отмеченная чертами вырождения ее часть сохраняла за собою важную функцию: она «шлифовала» в культурном отношении подымающиеся слои, передавая им лучшие свои качества – понятия о личной чести, готовность к служению и жертвенности и т. д. В первую очередь это касается офицерской среды, чья корпоративная этика уравнивала потомственных дворян с выходцами из крестьян и прочими разночинцами. А в канун Революции не-дворяне  в составе офицерского корпуса составляли уже подавляющее большинство (исключениями в этом смысле оставались только гвардия и флот).

Так же обстояло дело и в Белой армии. Подсчитано, что среди участников Первого Кубанского, иначе Ледяного, похода (первый, примерно-героический акт Белого движения) только каждый пятый был потомственным дворянином и только каждый двадцать пятый - помещиком. Остальные – разночинного происхождения. Даже вожди: три генерала, поднявшие знамя Белого дела, Л. Г. Корнилов, М. В. Алексеев и А. И. Деникин - не могли похвалиться голубой кровью; первый из них был казак, к тому же наполовину бурят, два других – внуки крепостных крестьян. (Можно представить, что невзрачный Корнилов в зипуне и старых валенках, пробиравшийся на Дон в переполненном солдатском вагоне, легко мог сохранить свое инкогнито, не выделяясь «физиогномически» среди окружающих.