Лучший из невозможных миров. Философские тропинки к Абсолюту - Анна Винкельман

не хочется. Силы есть только на то, чтобы делать шаги назад, постанывая отступать, при этом обманываясь надеждой, что действие приведет вперед.

Поэтому точнее всего Виктор Цой описал печаль не в самой песне о печали, а в песне о дереве – пожалуй, одной из самых грустных на советской рок-сцене:

Я знаю: мое дерево не проживет и недели.

Я знаю: мое дерево в этом городе обречено.

Но я все свое время провожу рядом с ним.

Мне все другие дела надоели.

Мне кажется, что это мой дом.

Мне кажется, что это мой друг[228].

Печаль отлична от меланхолии[229]. Меланхолия, как пишет К. Юханнисон, «обычно появляется в связи с утратой, хотя при этом ей можно и наслаждаться»[230]. Следуя Фрейду, она определяет ее как «чувство» и как «утрату чего-то непонятного и трудно выразимого»[231]. В греческой философии, в отличие от печали, меланхолия была не только не зазорна, но и ассоциировалась с интеллектуальным величием. Аристотель писал, что все великие люди – меланхолики, ведь им свойственна необыкновенная интуиция. В платоновском диалоге «Федр» меланхолия соотносится со священным безумием, страстью и божественным вдохновением[232]. Поэтому в меланхолии есть много энергии и страсти – «у нее две главные составляющие: безграничный страх и бездонное отчаяние»[233].

Печаль не так далека от любви, как другие схожие с ней состояния. Она намного ближе к ней, чем, например, апатия (др. – греч. ἀ «без» + πάθος «страсть»). Если посмотреть на полную цитату из «Мировых эпох», это станет еще более очевидным: «Любовь рвется в будущее, ибо лишь ради любви отрекаются от прошлого. Томление прочно привязано к прошлому, оно есть тоска по первому единству и нехватка деятельной любви. Страсть же всегда в настоящем; обоим время мешает, и только любви оно дружественно»[234]. Шеллинг говорит тут, конечно, не столько о печали, сколько о «томлении», но в существенном – торможении – они похожи. Печаль, таким образом, можно преодолеть любовью, в печали есть зародыш жизни, пусть и болезненный. Апатия же противна жизни; так, никакие волны животворящей любви не могли бы воздействовать на Обломова – по крайней мере до тех пор, пока в нем самом не возникла бы страсть к жизни.

У печали, в отличие от апатии, всегда есть объект. Он тоже может быть скрыт дымкой даже от того, кто печалится, но печаль проходит, и объект становится ясен. Печаль отступает, когда ее объект либо по-настоящему становится прошлым, а настоящее все же оказывается сильнее объекта, либо же будущее дает печалящемуся взгляд. Объект есть и у меланхолика, но объект меланхолика – он сам. Но это единственный объект; в отличие от философа, просто меланхолик не обязательно стремится к Абсолюту, он может упиваться и самим собой. Можно только ждать, что в этом тягучем и бездвижном самосозерцании все же разовьется что-то, какой-то объект или возникнет страсть, хотя она не всегда приводит к жизни.

Романтический пример тому – гётевский Вертер, олицетворение «бунтующей саморазрушительной меланхолии»[235], закончивший жизнь самоубийством. Не получив взаимности в любви к молодой красавице, он погрузился в себя. Страсти и мысли, циркулирующие в нем в полном отрыве от реального мира, в итоге его погубили.

Печаль легко можно спутать с тоской, хотя тоска намного аффективнее, она пронизывает все тело. От тоски воют, еще чуть-чуть – и она станет токсичной, но все же в ней не так много сил и живого импульса, чтобы она стала ненавистью или злостью. Кьеркегор, подробнее многих философов исследовавший все, что помешало его счастью и любви, называл тоску «рефлективной печалью»: «Когда обычная печаль находит мир и покой внутри себя самой, в ней неизменно начинается это движение изнутри наружу; рефлективная же печаль движется в противоположном направлении – она подобна крови, отхлынувшей от поверхности кожи, и о ее присутствии можно догадаться лишь по тому, как человек внезапно бледнеет»[236].

Всегда ли печаль означает несчастье? Вышеупомянутый эксперт в философии по страданиям так определил «несчастного»: «Ведь несчастный – это тот, чей идеал, чье жизненное содержание, полнота сознания, собственная сущность лежат где-то вне его самого. Несчастный всегда отсутствует, он никогда не современен самому себе»[237]. По-настоящему несчастен поэтому, конечно, Обломов, а не романтический Вертер из романа Гёте. Несчастный апатичен, что говорит почти о полном отсутствии надежды, в то время как в любом, даже самом слабом волнении уже есть если не само счастье, то его возможность. Несчастного в мире нет, поскольку он прежде всего безволен. Но и до Абсолюта он еще не дошел. Все, что у него осталось, – мысли: «Воспоминание – это поистине главный, действительный элемент несчастного сознания, что, по сути, вполне естественно, поскольку прошедшее время имеет ту удивительную особенность, что оно уже позади, а будущее – что оно еще только должно наступить; и потому в некотором смысле можно сказать, что будущее время ближе стоит к настоящему, чем прошлое[238]. В несчастном прекрасно отражается нарушение связи «бытия и мышления». Бытие где-то отдельно, вокруг, но так как мысли только безвольные обрывки памяти, в самом мире сделать ничего уже нельзя.

Печальный человек, поэтому не обязательно несчастлив. Возможно, бытие о-печаленным – это момент движения, ведь полного разрыва с Абсолютом не произошло. Напротив, чтобы испытывать печаль, нужно пусть и не на первом плане, но иметь перед глазами Абсолют. Ведь состояние печали означает и то, что еще есть надежда, пусть и пошатнувшаяся. Точно как у Цоя, смотрящего на дерево, которое, может быть, простоит еще десятки лет. Дерева могло бы и не быть, но оно есть, и, скорее всего, оно еще окрепнет и будет «верно и рядом»: нужно только чуть-чуть времени.

Анна Винкельман, 2025

Библиография

Аврелий М. Наедине с собой / пер. С. М. Роговина. Наука. Большие идеи. М.: АСТ, 2019.

–—. Наедине с собой / пер. С. М. Роговина. Наука. Большие идеи. М.: АСТ, 2019.

Арендт Х. Ответственность и суждение / под ред. Е. Поповой; пер. Д. Аронсона, С. Бардиной, Р. Гуляева. М.: Издательство Института Гайдара, 2014.

Аристотель. Метафизика. Соч. в 4 т. / под ред. В. Ф. Асмуса. М.: Мысль, 1976.

Блаженный Августин. Исповедь / пер. М. Е. Сергеенко. СПб.: Наука, 2013.

Борн Ф. Г. Письма к Иммануилу Канту / пер., примеч. и вступ. ст. А. Винкельман; под. ред. П. Резвых // Философия. Журнал Высшей школы экономики. 2018. 2 (№ 2). С.