Вельяминовы. Начало пути. Книга 3 - Нелли Шульман

Ошибешься — так ничего страшного».

Васильковые, большие глаза мгновенно наполнились слезами, и Маша помотала укрытой черным апостольником головой. Губы открылись и женщина, с усилием, заикаясь, выдавила из себя: «Б-боюсь».

— А не надо бояться, — Аннушка коснулась ее руки. «Давай так, — я тебе три буквы покажу, ты узнаешь, а потом пойдем, щегла покормим, что у государыни Марьи Федоровны в клетке живет. Нравится же тебе он, да?».

Маша улыбнулась, — робко, слабо, — и кивнула головой. «П-птица, — тихо произнесла она. «П-птица».

— А что птица делает? — маленькая, стройная женщина в черной рясе с золотым наперсным крестом неслышно зашла в келью и наклонилась над столом, погладив Машу по голове.

«Помнишь, Машенька, как мы приехали сюда, осень была, птички не улетели еще. Что они делали?».

Женщина подперла головой руку и, посмотрев на иконы в красном углу, вздохнув, ответила:

«П-пели».

— Вот как хорошо, — обрадовалась Мэри. «Правильно, пели. Ну, занимайтесь, милые, уж и обедню скоро стоять».

Она перекрестила дочь и Машу, и, задержавшись на пороге, подумала: «Господи, быстрей бы весна уже. Ежели до Красной Горки никто не появится, — сами уйдем, нечего тут сидеть. Я бы и сейчас ушла, так снег на дворе, опасно это. Да и навигация еще не открылась».

Женщина толкнула деревянную дверь своей кельи и, вдохнув запах сухих трав, что были развешаны в холщовых мешочках по стенам, сухо сказала: «Уж и обедня, скоро, Ксения Борисовна, хватит вам в окно глядеть».

Ксения, даже не повернувшись, тихо ответила: «Сердца у вас нет, Марья Петровна, камень у вас заместо оного».

Мэри усмехнулась углом рта и ответила: «Ну да, ну да. Слышала я сие уже. То у вас в одном месте свербит, Ксения Борисовна, сами-то уж не справляетесь, как я посмотрю. Тако же и я вам не помощница, я о сем еще осенью вам сказала».

Ксения покраснела, и, сглотнув, промолчала.

— И вот, казалось бы, — холодно продолжила Мэри, убираясь, — пост и молитва блудные страсти смирять должны, однако ж вам ни то, ни другое — не помогает.

Девушка побарабанила длинными пальцами по ставне и заметила, так же холодно: «Делали вы сие уже, Марья Петровна, что вы ломаетесь-то? И я вам тако же — помогу».

— Мне помогать не надо, — Мэри оправила апостольник, — это у вас зудит, Ксения Борисовна.

Идите уж в церковь, помолитесь, может, хоша о чем другом подумаете, хотя надежды на это мало».

Она захлопнула за собой дверь, и, Ксения, вздрогнув, пробормотала: «Ледышка проклятая!

На Москве-то такой не была».

Девушка поднялась, и, присев на узкую, простую лавку, на мгновение замерла, тяжело дыша.

— Федор, — прошептала она, — Федор, ну скорей бы. Хоша бы за ворота к нему выбежать, хоша бы как — только бы с ним быть. Пешком за ним пойду, босиком, — куда угодно».

Она дернула уголком рта, и, прищурившись, в последний раз с тоской взглянув на заснеженную равнину, — вышла из кельи.

— П-птица, — нежно сказала Маша, насыпая щеглу зерен. «П-птица поет».

— Да! — Аннушка обрадовано взяла женщину за руку. «Видишь, как хорошо! И ты сегодня две буквы узнала, у тебя получается».

В большой, просторной келье мерно гудела печь, клетка со щеглом стояла на укрытом бархатной скатертью столе, по лавкам были разложены меховые покрывала и атласные, вышитые, подушки.

Щегол наклонил красивую голову и, глядя на монахинь, что-то пробормотал.

По ногам вдруг повеяло холодком и Аннушка, выпрямившись, глядя на высокую, тонкую женщину, что стояла в дверях, поклонившись, сказала: «Мы уже уходим, государыня, мы птицу пришли покормить, вы же разрешили».

Марья Федоровна, молча, прошла к пяльцам, что стояли у окна, и, посмотрев на вышивание, — образ Спаса Нерукотворного с золотыми, яркими волосами, потрещав сухими пальцами, проговорила: «Обедня уже».

— Мы уходим, уходим, — Аннушка еще раз поклонилась и дернула Машу за руку. Из-под черного апостольника женщины выбился золотой локон и государыня, сморщив высокий, бледный лоб, вдруг сказала: «Как у него».

Она подошла к Маше, и, наклонившись, — Марья Федоровна была много выше, — накрутила на палец волосы женщины.

Аннушка почувствовала, как задрожала Маша и шепнула: «Потерпи, она так делала ведь уже. Посмотрит и отпустит, ты же знаешь».

— Как у него, — вздохнула государыня, распрямляясь, указывая на Спаса. Она блуждающим взглядом оглядела келью и громко, резко сказала: «Мой сын жив!»

Аннушка незаметно закатила глаза и кивнула: «А как же, государыня, жив, жив, царствует Дмитрий Иоаннович, дай Бог ему здоровья и долголетия».

— Жив! — сине-серые, как грозовая туча, глаза торжествующе блеснули. «Это он! — Марья Федоровна наклонилась и прижалась к губам Иисуса. «Он его укрыл, он его спрятал. Он вернется, придет, я знаю!»

— Конечно, — Аннушка подтолкнула Машу к дверям кельи. «Иисус вернется, тако же и в Евангелиях написано».

Марья Федоровна что-то забормотала, ударяясь головой о вышивку.

Аннушка, напоследок поклонившись, вывела Машу из кельи, а государыня, не обращая на них внимания, зашептала, глядя в ореховые глаза Спаса: «Придет, придет, вернется, я знаю, я верю!»

Она подняла голову, и, посмотрев на полыньи во льду Шексны, пробормотала: «Весна. Тогда тоже была весна, да, снег уже рыхлый был. Он же спас мальчика, спас нашего Митеньку, то в гробу не мой ребеночек был, чужой. Пусть уже приедет быстрее, я ведь ждала его, все это время ждала».

Женщина погладила образ Спаса — нежно, едва, касаясь, и, уронив голову в ладони, раскачиваясь, стала нараспев повторять: «Мой сын жив! Жив!»

Федор посмотрел на мощные, деревянные ворота, и, спешившись, весело закричал:

«Открывайте, грамотцу вам привезли из Кириллова монастыря!»

Матвей перегнулся в седле и тихо сказал Волку: «А и правда, — пока до Кириллова ехали, пока там стены в обители чинили, — и весна пришла. Вон, Шексна-то вскрывается, и пахнет, как — сладко».

Мужчина оглянулся на деревянную пристань и подумал: «А ведь они там до сих пор лежат, наверное. Они ж так и утонули — в обнимку, княгиня Ефросинья и Иулиания. Тогда холодно было, зябко. А у Иулиании все ноги в крови были — я ж ее, прежде чем силой взять, еще и кинжалом изрезал. Да, там целая лужа натекла тогда, на досках. Господи, ну наказал ты меня, так не надо более, уж дай мне кровь свою и плоть напоследок-то увидеть, хоть какую».

Волк улыбнулся и заметил: «Пока мы с вами до Ладоги и доберемся, все уж расцветет.

Давно я не плотничал, — он посмотрел на свои мозолистые ладони.

— Ну, ты с топором хорошо управляешься — заметил Матвей, разглядывая стылые лужи на проселочной дороге, в которых отражалось яркое, уже весеннее солнце.