Целитель 12 (СИ) - Большаков Валерий Петрович

Кто-то бубнил:

— Я раньше не понимала Гайдая. Это ж надо — с секундомером считать кадры! Зато ни одной длинноты, сплошное действие, каждый эпизод продуман!

— И чё? Думать-то не о чем!

— Ой, Изя! Ну, ты как скажешь!

— А чё? Не правда, что ли?

— Думать можно над умной книгой, а в кино идут за зрелищем!

— М-м… Какой салатик вкусненький! А что тут?

— Курятина, шампиньоны, кукурузка и ананасы.

— Очень вкусно… А шампиньоны ты покупала консервированные?

— Ага, резаные. Но лучше свежих отварить…

— Миш! Юрику квартиру дают, мы к июлю съедем…

— И мы! И мы! Женечку в Калининград переводят. Я тебе ключи занесу обязательно!

— Опустеет твоя «недвига»!

— Мишка, а ты ее сдавай посуточно!

— Ой, Изя, чтоб ты еще придумал!

— А чё?

— Жека, на Балтике будешь служить?

— Ну! Неделю назад… Ну, да, где-то так. Семь «Русланов» подряд перелетело из Рязани в Балтийск! Представляешь? Учения! Сразу целую дивизию перебросили — оп! — и вот мы! Встречай, НАТО!

— Мальчики, ваше НАТО нам не надо! Музыки хотим!

— Танцуют все!

Дюха, хоть и продвинулся на своем «ЗиЛе», но душою был с нами — и ревниво относился к давней своей должности ди-джея.

— Нарезка молодости нашей! — громко объявил он, и врубил магнитофон. Джо Дассен запел об «Индейском лете».

Я сжал ладонями Ритину талию, девушка положила мне руки на плечи. Затем, подумав будто, нежно обняла за шею.

— Всё хорошо, правда? — пробормотала она.

— Правда, — подтвердил я.

— Иногда мне думается о том, как же всё хрупко и нестойко… Людей связывают настолько эфемерные ниточки, что просто диву даешься. А люди не разбегаются… Они цепляются друг за дружку, хотя жизнь такая короткая… Или именно поэтому и цепляются?

— Философствуем? — ласково улыбнулся я.

— Ага… — светло улыбнулась Рита. — Миш… Помнишь, ты как-то сказал, что боишься меня потерять? Не бойся… Никуда я не денусь. Даже если вздумаешь выгнать, буду цепляться за тебя… Руками и ногами…

— Риточка, ты меня пугаешь, — я внимательно глянул в черные глаза. Веки опустились, пряча зрачки.

Мелодия растаяла, уступая аккордам «Отеля 'Калифорния», медленным и долгим.

— Пригласи Наташу! — шепнула Рита. — Вечно она одна… Кому сказала?

Поцеловав жену, я приблизился к Иверневой, и протянул ей руку. Наташа вздрогнула, заулыбалась, радостно повинуясь моему желанию. А у меня по спине сквозанул холодок услады.

Медленный танец — это плавное верчение партнерши, когда переступаешь с ноги на ногу, покачиваясь и уплывая. А с Наташей выходило приятней вдвойне — обжимаешь талию, чуя, как под ладонями покачиваются бедра, а в грудь ритмично упираются тугие округлости.

— Ты меня избегаешь? — мягко спросил я.

— Нет, нет, что ты! — девушка вскинула синие глаза и похлопала ресницами. — Просто… У тебя работа, у меня работа…

— А помнишь, как ты жила у нас? — моя улыбка вышла немного мечтательной.

— Это было, как испытание… Особенно, когда мы с тобой оставались вдвоем. Знаешь, ты сам виноват, что я вышла замуж за этого мамсика!

— Я⁈

— А кто? — округлился синий взгляд. — Куда мне было деваться? Статус любовницы… Нет, этого было мало для меня, а на большее рассчитывать… Сам понимаешь…

Я погладил Наташу по голове, скользя пальцами по золотистым волосам, и девушка доверчиво прижалась щекой к ладони.

— Всё будет хорошо, — шевельнулись мои губы, — и даже лучше…

* * *

Люблю своих гостей. С ними можно не только выпить-закусить, но и поговорить — по делу или по душам. И они у нас шибко аккуратные (так и тянет выставить две-три «улыбчивых» скобки!).

Я стаскивал грязную посуду, Рита с Юлей ее перемывали, а потом мы дружно подмели да протерли пол, хотя он и без того сверкал. И тишина…

Двое моих женщин уютно засели перед телевизором — шел повтор «Гардемаринов»:

…Но на судьбу не стоит дуться.

Там, у других, вдали — Бог весть,

А здесь у нас враги найдутся —

Была бы честь.

Была бы честь!

И я на цыпочках удалился в кабинет. Включил бра, погрузился в кресло — и достал «Операцию 'Вирус». Обложка потерта касанием многих рук, листы пожелтели… Выдержанная книга.

Правда, майора Скворцова я просил за повесть «Родился завтра», а роман о приключениях Каммерера пошел как бы «в нагрузку»…

Довольно улыбаясь, предвкушая пиршество духа, открыл заложенную страницу:

'…Окна забраны крашеными металлическими решетками. Выходят на проспект Пограничных войск. Второй этаж. Два светлых зала. Шесть сортировок. Четыре довоенных хонтийских мультипляйера, четыре табулятора (огромные черные электрические арифмометры… бегемоты-саркофаги… железное чавканье вращающихся двенадцатиразрядных счетчиков… чвак-чвак-чвак и — гррумдж! — печатающее устройство).

Гррумдж, гррумдж… И пронзительно, словно в истерике, хохочет Мелиза Пину, — смешливая, хорошенькая и глупая, как семейный календарь…

Иллиу Капсук поднимает тяжелую голову, озирается. Ничего не изменилось вокруг. Здесь никогда ничего не меняется. Только день превращается в ночь. А ночь, мучительно переболев темной, влажной жарой и москитами, переходит в день, больной слепящей влажной жарой и гнусом. Маслянисто гладкая жирная вода впереди, насколько хватает глаз, мертвое вонючее марево над болотом позади — двести шагов до края джунглей, до неподвижной пестрой стены, красно-белесо-желтой, как развороченный мозг…

Гнилой Архипелаг. Мертвое, сожранное водорослями море. Мертвая, сожранная, убитая джунглями и соленой трясиной суша…'

Гладкие руки ласково обвили мою шею, а мягкие, словно припухшие губы дотянулись до щеки. Завиток волос щекотал мне ухо, отвлекая от праздника ощущений, зато ноздри лакомо трепетали, улавливая почти истаявший аромат «Шанели».

Тут мне перестало хватать легких, дразнящих касаний, и я облапил Ритины бедра, усадил девушку на колени. Жадные ладони, презрев тонкий халатик, елозили по шелковистому, тугому, теплому…

Забытая книга, укоризненно прошелестев, мягко шлепнулась на ковер.

[1] «Добро пожаловать! Да здравствует утечка мозгов!» (англ.)

Глава 18

Суббота, 16 сентября. День

Москва, проспект Калинина

У кинотеатра «Октябрь» простиралась гигантская афиша, настоящее эпическое полотно — на фоне пальм и суровых ступеней пирамид вырисовывался хищный профиль Боярского, простоватое, хоть и жесткое лицо Харатьяна, но в центре композиции пленяла Лита Сегаль. Изящная, прелестная — и опасная.

Наверное, именно сочетание влекущей женственности с холодной решимостью и составляло восхитительный парадокс успеха, что пророчили фильму знатоки.

Во всяком случае, огромная толпа поклонников, колыхавшаяся у кинотеатра, здорово бодрила актеров и актрис. Хорошенькая Наташа Гусева даже заробела, будто стесняясь откровенного выреза на длинном платье — Алисе Селезневой не доставались подобные триумфы. А вот ее товарки красовались вовсю, отрабатывая стандартные голливудские приемы.

Темненькой Ане Самохиной очень шло ее красное макси, а светленькая Нонна Терентьева вырядилась в голубое…

Я обнял за плечи главную героиню, и уловил нервную дрожь.

— Не волнуйся, — ласково шепнул на ушко, — сегодня ты станешь звездой!

— Ага, не волнуйся! — жалобно затянула Рита. — Знаешь, как страшно?

— Это потому, что в первый раз. Потом привыкнешь!

— Нет уж, хватит с меня! — воскликнула «Лита». — Лучше я со своими финансами…

— Трусишка! — нежно обозвал я.

— Ага, боюсь…

Гайдай схитрил, представив киноартистов и киноартисток в коротком парад-алле. Мол, сначала узрите фильм, а интервью дадим потом.