Чёрный фимиам (СИ) - Алена Харитонова

ее хозяину. Тот застыл, как совсем недавно застыла в переулке возле дома рукодельниц сама Кирга. Безвольный и покорный. А Повелитель вытянул рукой Кирги из-за пояса узкоглазого меч и, отшагнув назад, коротким выверенным движением вонзил клинок в сердце своему слуге.

Узкоглазый до последнего ни о чем не подозревал, но, когда холодное острие прошло вдоль ребер, его взгляд наполнился запоздалым ужасом. Эти ужас и боль опалили Киргу, словно огненный шквал. Она тоже задохнулась, чувствуя страдание хозяина, тесно сплетенного с нею мерцающей нитью.

А потом нить оборвалась и страдание исчезло: Повелитель вышел из Кирги. Одновременно с этим узкоглазый мучитель воровки и недавний ее владелец осел, соскальзывая с клинка, на пол. Разорвавшаяся же нить втянулась в Киргу, свиваясь в украденный у бывшего уже хозяина мерцающий кокон. Под кожей на секунду разлился жгучий жар, а потом все стихло.

Кирга осталась стоять одна рядом с остывающим телом хозяина, по-прежнему лежащей без чувств многоликой и с окровавленным мечом в руке.

* * *

Летящую поступь шианки Сингур услышал задолго до того, как она спустилась в убежище. Шаги оставались по-прежнему лёгкими, и обычный слух их бы просто не уловил, но для человека, корчащегося от отравы, каждый из них был словно гвоздь, который забивали в голову. Сингур старался не закричать, чтобы не испугать её. Лишь глухо рычал во влажный от пота тюфяк, стискивая кулаки.

Масляная лампа уже погасла, и в подземном убежище висела темнота. По телу расходилась боль, обжигающая, как воздух катакомб. Временами мерещилось, будто не было никакого побега, будто вот он — Миаджан, и из вязкого полумрака подземных лабиринтов в любой миг может вынырнуть создание, облик которого настолько отвратителен, что рассудок человека не в силах его запомнить. Тело, не будь оно одурманено, отказалось бы подчиняться, а разум просто не выдержал увиденного. Но жрецы знали свое дело. И то, что мерещилось рабам в клубящейся мгле… в ней и оставалось. Оживая затем в кошмарах. Как сейчас.

Жар все нарастал. Вдоль хребта едва ощутимо сжималось и разжималось — пульсировало — страдание. Сингур был как больное дерево, которое черви сжирали изнутри, прогрызая ходы, копошась в трухе, извиваясь… Под кожей.

Его бы, наверное, вывернуло, но внутренности тоже свело от боли и отвращения.

Шорох шагов Нелани приближался. Подземелье множило эхо. Чёрная мрачная жуть прихватывала за рёбра: нет ничего хуже, чем оказаться беспомощным в темноте подземелий. Казалось, вот-вот из неведомых глубин по горячим камням поднимутся привлечённые запахом человека те, кому нет сил противостоять. От ужаса сознание заволокла пелена…

Видимо, Сингур, скованный кошмаром, ненадолго канул в забытьё, потому что Нелани вдруг оказалась рядом, склонилась над ним, и стало ясно: катакомбы, шорохи, темнота — лишь отголоски мучительного сна.

— Я видеть твоя сестра. Она хорошо, — едва слышно произнесла шианка, а её черные локоны извивались, словно черви. — Я пытаться тебе помочь. Ты разрешить? Я не знать — получиться ли. Но другой способ у меня нет.

Сингур кивнул, давя тошноту и рвущийся с губ крик. Потом понял, что женщина ничего не видит в темноте, и просипел:

— Да…

— Я зажечь свет. Я знать — тебе это боль. Но ты терпеть и смотреть на меня. Ты понять.

В ответ он только судорожно перевёл дыхание и не сказал, что боится света и того, что может при нём увидеть. Хотелось зажмуриться, заорать, чтобы женщина делала хоть что-то, перестала изводить его разговорами и просто помогла! Не надо ничего спрашивать, ничего объяснять, когда путаются вымысел и явь. Но, конечно, он просто промолчал.

Нелани старалась перемещаться бесшумно, однако передвигание лампы, звук льющегося масла, чирканье кремня и треск разгорающегося огня — всё это будто выцарапывало Сингуру нутро.

Женщина ходила по тесному убежищу. Слышался шорох одежды, лёгкий звон, тихий стук… Неяркий свет дрожащего огня рождал пугающие тени, которые казались и не тенями вовсе. Откуда-то доносилось эхо дыхания неведомых существ, тихое царапанье по камню и едва уловимый гул — это жили и двигались стены подземелья… Там, где ворочались в недрах огромные валуны, зарождался рокот, неуловимый для уха обычного человека. Глухой рокот — тупик, тихий шелест сквозняка и едва слышное эхо — коридор. Пока звучит эхо и слышно движение воздуха, нужно успеть пройти. Иначе будет тупик. И тогда снова придется слушать. И ждать. И надеяться, что услышишь и сможешь выбраться.

Вдруг едва слышную жизнь камня нарушил знакомый певучий голос:

— Ты хотеть знать, почему я помогать тебе. Сегодня я рассказать. Ты слушать.

Она не спрашивала, просто негромко говорила. Но этот голос разогнал морок кошмара. Сингур вспомнил, кто он и где. Понял, что Миаджан далеко. Очень далеко. Больше не надо слушать камни. Больше не надо спускаться под землю. И глухое ворчание недр — оно просто примерещилось. А правда — вот она, рядом. У неё чёрная лоснящаяся кожа и чёрные локоны, рассыпавшиеся по спине. Высокая грудь, тонкая талия и длинные-длинные стройные ноги…

Мысли путались, его снова уносило в пропасть кошмара. Голос Нелани звучал глухо, обрастал эхом, становился грубым, жутким. По спине и рукам бежал мороз, ставя дыбом волоски.

— Я жить на острова, — говорила женщина гулким нечеловеческим голосом. — Далеко в Шиан.

Тело начала колотить дрожь. Это был не голос Нелани! Он звучал словно отовсюду сразу:

— Там светить солнце. Яркое, что выжигать глаза. Белокожий, как ты, умирать на такой солнце ещё до полудень. Гореть в волдырях.

Сингур застонал. Исчезли подземелья. Теперь он лежал под ярким-ярким солнцем Шиана и сгорал под ним. Огромные волдыри лопались на теле, а сукровица сочилась по раскаленной коже, обжигающая, как кипяток…

Он выгнулся на тюфяке и тихо-тихо закричал. Крик рассеял морок, а боль ненадолго прояснила рассудок.

— На острова всегда солнце. Всегда жара, — продолжала безжалостно Нелани. Её голос снова звучал мелодично и тихо, она по-прежнему ходила туда-сюда по убежищу, сводя Сингура с ума звуком шагов. Но потом до него донёсся тяжёлый дурманящий аромат. Дымный и плотный.

— Дышать глубоко, Сингур. — сказала шианка. — Глубоко дышать. Смотреть на меня.

Дым курился, обволакивая сознание, лишая воли. С невероятным усилием Сингур подчинил себе одеревеневшее тело и разлепил глаза, чувствуя, как лопаются по всему телу огромные волдыри, как кожа слезает, обнажая влажную кровоточащую плоть.

— Нет… — прохрипел он. — Не надо… хватит…

— Смотреть на меня, — она склонилась над ним — чёрная, лоснящаяся, в одной короткой нижней рубахе, под которой проглядывало обнаженное эбонитовое тело, с рассыпавшимися по плечам волосами. — Смотреть на меня и видеть, что я говорить. Твой глаза синий.