Восстание на Боспоре - Полупуднев Виталий Максимович

Бритагор был опытным дипломатом и придворным, умел, говоря, следить за действием своих речей и быть готовым всегда переменить позицию и искусным оборотом придать своим словам смысл, противоположный первоначальному. Он прошел горькую школу долголетних интриг при дворе понтийских царей и более чем кто-либо мог сказать, что сумел долго удержаться вблизи трона и не потерять головы лишь благодаря старой, испытанной тактике отвечать на оскорбления поклонами, а на едкие замечания – непроницаемым и почтительным молчанием. Тем молчанием, в котором больше всего ложной многозначительности, всегда сбивающей с толку противника.

– Следует также выразить в письме… – продолжал он, прекрасно зная, что ему внимают, как оракулу Митридата, и что его голос доносится до берегов далекой Малой Азии, где его слушает весь синклит Митридатовых мудрецов и советников, – следует выразить свою готовность отдать царю сильному в дар плоды земель ваших, сокровища ваших домов и храмов, животы друзей, подданных и рабов… И обязаться ежегодной поставкой в Синопу хлеба не менее ста тысяч медимнов…

Он выпрямился, смело взглянул в лик боспорского царя и, подняв руки, как для молитвы, заключил:

– Тогда царь Митридат, получив послание ваше и подарки, решит судьбу вашу и, если помогут вам боги, возьмет на себя бремя забот по защите и управлению земель и народов, вам подвластных!

После чего, смиренно опустив глаза, с глубокой почтительностью склонил голову.

При последних словах Перисад заволновался, стал крутить головой и бросать вокруг недоуменные взгляды, полные немых вопросов. Пятна алой краски выступили на скулах, а руки нервно переплелись пальцами. Пальцы извивались и хрустели на весь зал, казалось, царь ломал их, как сухой камыш.

– Как? – хрипло спросил он. – Такие обещания?.. Я же независимый монарх! Не унижает ли это моей царственности, не означает ли отказа от самостоятельности?

Бритагор сделал успокаивающий жест.

– Твоя диадема, государь, – заявил он твердо, – священна для Митридата и неприкосновенна для кого бы то ни было! Царь Митридат – царь над царями, он не лишает братьев диадем, но укрепляет их на головах союзных с ним царей! Твоя собственность на земли, рабов, города и племена варваров, так же как и права князей твоих, – не пострадает. Зато ты навсегда избавишься от всех волнений и забот, не потеряв ничего в силе, власти, величии и богатстве. И уже степные скифы, буйная хора, строптивые рабы не будут тревожить твое царское сердце. Железная рука Митридатовых войск задушит своеволие и бунтарство. И кровь врагов твоих золотом потечет в твою казну… Я сказал именем царя моего и его повелением. Имеющие уши – слышали и внимали.

Все склонили головы. На лице Перисада отразилась задумчивость. Издерганный постоянными страхами, утомленный собственным недоверием ко всем окружающим, он мечтал о покое, об обеспеченной безопасности, обо всем том, что так проницательно разгадал понтийский посланец. Жажда укрепиться на зыбкой почве своего неудачного царствования, опереться на могучую длань заморского великана проснулась в нем с такой силой, что уже сейчас, после слов Бритагора, он ощутил не раздражение, но необыкновенное, давно утраченное успокоение, некое душевное просветление, сладость вновь обретенного душевного равновесия и тишины.

Усилием воли он превозмог приступ внезапной слабости, стряхнул с себя ту мгновенную одурь, которая, как сладкая отрава, готова была затянуть его в омут опасного самоуспокоения. Ведь он – царь! Перед ним стояла толпа внимательных придворных, за стеной шумела жизнь, судьба царства зависела от его решения.

После короткой душевной борьбы, скрытой под личиной раздумья, царь расправил сутулую спину, словно сбросив с плеч тяжелую ношу, и, смотря вдаль, произнес с медлительностью:

– Именем бессмертных богов и предков наших, при их благоволении и помощи – да будет так: мы обдумаем сказанное тобою, посланник брата нашего Митридата, принеся перед этим умилостивительные жертвы богам, дабы через откровения и жертвенные гадания узнать их волю.

– Внимание и повиновение! – хором отозвались аристопилиты.

Саклей, бегая быстрыми глазами по лицам гостей и царя, усиленно соображал. И в его голове все яснее вырисовывались истинные причины прибытия Диофанта и его хитрого советника Бритагора. Дело в том, что Митридат отлично знал о положении в Тавриде, выслушивал от послов неоднократные просьбы Перисада о помощи, получал много раз сказочно богатые дары. Зачем же требуется еще одно послание? Да еще с такими далеко идущими обещаниями и обязательствами? Видимо, понтийский царь спешит стать крепкой ногою в Тавриде и, пользуясь затруднительными обстоятельствами на Боспоре, хочет загнать эту заблудшую овечку в свое стадо… Что ж! Перисад слаб, дела боспорские совсем плохи. А Митридат сумеет защитить права и достояние богатых и знатных от посягательств не только Палака, но и мятежной черни!

И, хотя ответ царя, как и следовало ожидать, не был прямым и окончательным, все поняли, что совершилось нечто весьма значительное, может, даже решающее для дальнейшей судьбы Боспора. Лицо Диофанта прояснело. Более грубый и непосредственный, чем Бритагор, он во время обмена речами стоял расставив ноги, с выражением напряженного раздумья на лице. Теперь до него дошло, что неожиданный лобовой удар Бритагора оказался удачным и сразу создавал предпосылку для успешного достижения цели их приезда. Он с удовлетворением обратился к Бритагору, желая высказать ему свое одобрение. Но тот сохранял мину непроницаемой холодности и озабоченности. Полководец понял, что излияния неуместны, и сдержанно засопел носом.

7

Описанный приезд Диофанта в Пантикапей после его победы над скифами произошел за сто девять лет до начала новой эры. Историки называют его первым приездом после первого же похода понтийского против царя Скифии Палака. В этот приезд состоялся предварительный сговор о фактическом признании Перисадом верховной власти Митридата, что явилось победой политики последнего, направленной на собирание припонтийских земель под властью царства Понтийского.

Цари договорились в интересах своих и своих князей за счет и против народа угнетенного. Недаром древняя запись на камне гласит, что Диофант, прибыв в Пантикапей, сделал дело «успешно и полезно для царя Митридата».

После приема понтийских представителей царь и его ближайшие сподвижники собрались в храме Гелиоса, который был местом важных совещаний и одновременно казнохранилищем царским. После жертвоприношений и молитв Перисад обратился к присутствующим. Он стоял, опершись на мраморный постамент, на котором горел неугасимый огонь, и при его неровном свете обвел подозрительным взглядом лица вельмож.

Ни о чем не спрашивая, царь начал говорить. Как всегда нервничая и раздражаясь, он повел речь издалека, словно стараясь оживить историю своих предков.

Перисад Пятый был пятнадцатым по счету Спартокидом. И, подводя итоги трехсотлетнему царствованию своих предков, он с горечью говорил о том, что греческие рынки, которые раньше обогащали Боспор, давно уже отрезаны Римом, старинные связи с Элладой прерваны, хозяйство и торговля в упадке, варварские державы усилились и грозят вторжением, а рост внутреннего недовольства готов перерасти в катастрофу.

Все это предопределило политику Боспора. Гордый и независимый раньше, он сейчас льстиво склонился перед царем понтийским Митридатом, готовый стать его подданным. К этому решению пришли все аристополиты. Они дрожали за свои имения и доходы, ради сохранения которых согласны были пойти в подчинение к кому угодно.

И в этом было знамение времени. Слабые царства уже не могли противостоять напору извне и со стороны собственного народа. Напуганные ропотом угнетенных, они одно за другим находили сильных покровителей, рассчитывая с их помощью сохранить порядок в своих владениях. Не так ли поступили богатые греки из Ахейского союза, бросившись в объятия римлян? Не так ли сделал и последний пергамский царь Аттал Третий, что завещал свою диадему Риму – только бы не допустить победы возмутившихся рабов, восстание которых, возглавленное Аристоником, грозило охватить царство словно пожаром.