Воин-Врач - Олег Дмитриев

полную в крови, дерьме и слюнях провыть, есть у меня умельцы. Душу твою после того, как от оставшегося на костях мяса отлетит, я себе приберу. Вечно служить мне станешь, не будет тебе ни покоя, ни честного посмертия.

Звучало это, разносясь над водой и берегом, как что-то среднее между клятвой и заклинанием-наговором, торжественно и страшно. Голос князя тускло шелестел, как сталь возле самого горла. Когда ему надо было — он делался сказочно убедительным. И сказка была из тех, что детям не рассказывают. Даже самым непослушным.

Тело без лица задёргалось в крепких руках, забулькало, брызнув красным и выплюнув, кажется, последние зубы, завыло. И зажурчало. Очень убедительным был Чародей.

— Всё скажу, спрашивай, — «перевёл» Рысь.

— Ты видел монаха, что принёс серебро и волю князей. Если отвечаешь «да» — правой рукой качни, «нет» — левой. Головой не тряси, больно ведь, — проявил заботу князь.

— С лица видел? Со спины? С левого боку? С десяти шагов? Дальше? С семи?

Допрос немого вёлся быстро, удивляя даже много повидавшего и натворившего Рысь.

— Глаза видел? Нос? Бороду? Седая? Рыжая? Чёрная?

Три сотника аж вперёд подались — Чародей на их глазах вынимал из молчавшего татя описание врага. Обманчиво легко и на диво споро.

— Ростом с тебя? Выше? На голову? На две? Голос слышал? Низкий? Грубый?

Рысь махнул, и у костра сел, скрестив ноги, Ясень, один из его бандитов. Он чудесно пел, умел подражать голосам зверей и птиц. И людей.

— Такой? Выше? Вот так? Или так?

Изуродованный аж замахал правой рукой и замычал, когда Ясень заговорил четвёртым голосом. Мягким, будто бархатным. С заметным греческим выговором. Рысь впился глазами в князя.

— Пахло от того монаха? По́том? Дымом? Смолой? Сладким, как возле булочного ряда на торгу поутру, чуть деревом отдавая?

И снова замолотила по воздуху правая ладонь. И громко, хором, сглотнули Алесь и Ясень. Янко и Гнат смотрели на князя не дыша, широко распахнутыми глазами.

— В Господа Иисуса Христа веришь, тать? Молись Ему, Он и надоумил, и уберёг тебя. Рысь, сведи его к Антонию, пусть лечит, как умеет. За лечение казна княжья заплатит сполна. Если покинешь пределы обители, тать — умрёшь. Чудо свершилось, отвёл Бог от тебя смерть сегодня. За правду твою. Молись крепко.

Выпущенный Гнатовыми разбойник пал на колени, булькая, свистя и брызгая кровью.

— Лютояром звали его. В обители другое имя примет и судьбу новую. За чудо вечно будет Бога молить, и за здравие твоё, княже. Ватагу Щуки ты изрубил, с самого́ неба рухнув соколом на их струг, а за ними кровь аж от Новгорода тянется. Бог хранит тебя, княже, — толмачил Рысь деревянным голосом.

— Ступай, раб Божий, Лютояр, и не греши боле. Я прощаю тебя!

Человека без лица уносили, а он все продолжал хрипеть, булькая и плюясь красным. По торчавшей слипшейся бороде текли слюна, кровь и слёзы.

— Рысь, — произнёс Всеслав, и без того зная, что друг, как и все у костра, не сводят с него глаз. Сам же он смотрел на пламя, и оно будто говорило с ним. — Диакона Афанасия найти и взять живым.

— Алесь. Пока свора Ярославичей до поляков идёт — пусть у них земля под ногами горит. Колодцы отравить на три дня пути. Не смертным ядом, загадить просто. Пусть им волки воют каждую ночь. Пусть ямы ловчие коням ноги, дружинным шеи ломают. Чтоб добрался Изяслав с братьями до Болеслава не правителем соседней державы, которого тать ночной изобидел да обманом престола лишил. Пусть притащатся хромыми засранцами-оборванцами, что от каждого куста шарахаются, от каждого громкого звука вздрагивают. И плевать мне, их то воля была, или греков. Не бывать боле ни воле такой, ни тем, кто исполнять её взялся!

Пламя, будто кто сухого трутовика сыпану́л, поднималось выше, как и звук голоса, что едва не сорвался на рык. Зачарованно смотрели на князя сотники.

— Помоги Гнату верным людям вести передать, — выдохнул Всеслав, с силой потерев лицо ладонями. Вспомнив, что отдавать приказ начал старшему по кавалерии и дальней связи.

— Исполним, княже, — хором отозвались они, прижав правые кулаки к сердцу, склонив головы.

— Струг злодея Щуки вытянуть. На берегу, меж водой и сушей, яму вырыть. Падаль разбойную на дно свалить. Живых сложить поверх, да жилы подсечь им. Струг на них поставить, сложив в него воев честных, что до последнего вздоха верой и правдой служили. Проводим родичей по-старому, как потребно. Готовьте тризну, браты.

— Дозволишь ли моим воям быть на тризне той? — раздался неожиданный голос из-за спин, от леса.

Обернувшись на него, Всеслав увидел Гарасима, что выходил из подлеска, не шелохнув-не хрустнув ни единой веточкой. И качнул ладонью, разом усадив вскочивших сотников, убрав мечи Рыси, саблю Алеся и стрелу Янки.

Гигант подошёл на три шага ближе, склонил почтительно голову и медленно повернулся лицом к лесу. На спине у него висел большой плетёный кузов. В котором сидел, как филин в дупле, безногий калека Ставр.

— Мы принимаем волю твою, Всеслав Чародей и идём под твою руку, — прокаркал он торжественно.

— Быть по сему, вой добрый, Ставр Черниговский. Буривою говорил, и тебе скажу: отбренчали своё струны греков. Не бывать больше на земле моей разладу меж русскими людьми.

— Слава князю! — выкрикнул дед, глаза которого подозрительно блестели в сумерках. Костёр, наверное отражался.

— Слава князю! — повторил каждый у огня. И эхом отозвались лес, берег и река.

Глава 18

Стык мировоззрений

— Нехорошо выходит, княже, — тихо, дрожащим голосом, но без оглядки, как с берега в омут прыгая, произнёс Феодосий. Настоятель не пришёл на берег, оставшись на подворье с болящими, молиться за них, да компрессы на лбы класть.

— Что худого, инок? — не оборачиваясь, спросил Всеслав, глядя, как густо валили дружинные хворост прямо поверх скуливших в яме врагов. С перерезанными сухожилиями на руках и ногах.

— Ты убиваешь их жестоко, без пощады, без отпущения грехов! — князь не обращал внимания на него с тех пор, как тот осел в обморок на насаде. Теперь же, стоя не так близко к покойникам, Печорский целитель осмелел, видимо.

— Ты путаешь понятия, монах! — Чародей развернулся и прибавил голосу силы. Вопросы в любом случае нужно было