Герда - Эдуард Веркин

Отец остановился под рябиной на краю, вышел на воздух, собрал с бампера ячменные стебли, растер между ладонями, понюхал, улыбнулся.

– Выгружаемся, – объявил отец. – Прибыли.

Стали выгружаться. Рюкзаки, чайники, шезлонги, котлы, палатки и прочие элементы счастливого туристического быта.

Отец открыл багажник. Герда выставила голову, втянула воздух, чихнула и тут же вылетела наружу. Она рванула в ячмень и почти сразу растворилась в нем, исчезла, и продвижение ее было заметно только по колыханию стеблей, да еще иногда мелькала среди них коричневая спина.

– Я тоже хочу, – завопила Алька. – Я тоже хочу!

Она выскочила из машины и поскакала за Гердой, почти сразу запнулась и исчезла в ячмене, мать дернулась, но отец успокоил:

– Да запнулась просто…

Мелкий заорал, требуя освобождения из кресла, пришлось матери его доставать и выпускать, а на воле он тоже начал немедленно рваться в поле, хотел топтать ячмень и запинаться о кротовьи норы. Мать, впрочем, быстро все это пресекла, нацепила на мелкого шлейку и привязала к рябине, так он и ходил, в неволе и в печали.

Мы с отцом нагрузились вещами и отправились на берег, чтобы разбить плацдарм, разложить кресла, посмотреть – нет ли кого на нашем месте, лис разогнать, тут зайцев на самом деле много, а где зайцы – там и лисы, а по лисам в этом году бешенство объявляли, так что лучше их заранее спугнуть.

Берег был пуст. Нет, здесь кто-то недавно стоял, рядом с костровищем валялась горка створок от жемчужниц и горелые картофельные кожуры, на выходных, наверное, отдыхали, дня три назад – трава уже успела выпрямиться, и пластиковые бутылки сквозь нее уже почти не проглядывались. Отец, глядя на это, брезгливо поморщился, я сбросил рюкзак, собрал бутылки и закинул их в кусты.

– Надо было закопать, – сказал отец.

– Зачем? Осенью река разольется – все и так унесет. А если закопаем, то навсегда здесь останется, только больше мусора. И вообще, не надо к мусору так относиться, мусор – это наш спутник…

– Лучше помолчи, – посоветовал отец. – Иди за остальными, а я тут устраиваться буду.

Я направился за остальными. Но не дошел, сел на траву на полпути, возле дерева.

Я попробовал ей позвонить, вчера вечером. Потому что никак не мог понять, что это было. Точно мы шли, шли, вроде по тропинке, разговаривали, и вдруг… Ногу я подвернул, что ли, упал, поднялся – и уже один. Хромаю, и ничего не могу понять. И болит. Непонятно где, но болит, как заноза, врезалась в мясо, сверху не видно, а каждое движение боль, и пальцами не подцепить, как ни расковыривай. Почему? Ведь недавно совсем познакомились, а больно.

Я вернулся к машине.

Мать сидела в раскладном стуле на краю поля, на шее у нее болтался свисток, в который она периодически свистела – это для того, чтобы Алька не заблудилась. Хотя в поле, если честно, было трудно потеряться – ячмень едва доставал Альке до плеч, но мать все равно контролировала. Разве что в бинокль не поглядывала, хотя на шее он у нее и висел. Интересно, почему такой высокий ячмень? Озимый. Мутантский. Ячмень.

Мелкий бродил вокруг рябины, сосредоточенно пытаясь отвязаться, но шлейка не пускала.

– Ну, как там? – спросила мать.

– Все нормально.

– Ну, пойдем тогда, посмотрим.

Отправились к реке. Я тащил шезлонги. Мать шагала, нюхая какой-то мелкий цветочек синего цвета, вела на поводке Мелкого, Альку не выпускала из поля зрения, ловчиха в ячмене. Герда шла параллельно, прячась в кустах, лишь иногда выныривая из них бесшумной тенью.

Шашлыки мы не жарим уже давно – надоело. И лососевые стейки на решетке не запекаем – тоже надоело. Сейчас у нас период приготовления плова, и, должен признать, отец в этом достиг вполне замечательных успехов.

К плову он нас не допускает, поэтому что плов – удел взрослых мужчин, женщины и дети тут совсем ни к чему, потому что если они приступят к казану, то сварят не плов, а кашу. Вот и сейчас отец занялся пловом персонально.

Мать не стала спорить. Я тоже. Сидеть возле костра и дышать дымом мне совсем не хотелось.

Отец готовил плов по правильным правилам, не торопясь, и все это растянулось почти на три часа. Я искупался. Вода была холодновата, слишком проточная, но искупался, потом валялся на песке. Алька купаться не стала, кидала в реку камни. Герда тоже купаться не стала, даже по пузо не зашла. Она вообще старалась держаться подальше и понезаметнее. Мелкий хотел купаться и безумствовать, но его не пустила мать.

Время прошло незаметно, так всегда бывает на Золотом Берегу. Через три часа отец позвал к плову.

Вкусно, как всегда вкусно.

Плов был съеден, остатки разложены по банкам, казан мыть не стали, стали отдыхать дальше. Мать надела широкополую соломенную шляпу, устроилась в шезлонге и достала старинную поваренную книгу за авторством «г-жи Молоховецъ», читала с улыбкой, делала пометки карандашиком.

Алька достала бадминтон и стала играть сама с собой, била ракеткой по волану и напевала что-то на английском, считалку, кажется.

Мелкий отправился на пляж и стал упрямо рыть яму. Я попытался узнать, зачем, но он не удостоил меня ответом, рыл и рыл, я оставил его в покое.

Отец составил нахлыстовое удилище, прицепил катушку со шнуром и теперь, лежа на траве, натягивал забродные штаны и забродные же ботинки.

– Жарко, – сказал я. – Вряд ли рыба клюет.

– Жара для нахлыста самая погода, – возразил отец. – Зря я, что ли, всю зиму мушки вязал? Кстати, у меня есть отменные стримеры, надо их обкатать. Я думаю, тут язь есть, елец точно, голавлики. Окуней точно набьем. А может, даже хариус, ребята рассказывали, в прошлом году хариус брал.

Хариус это да. Мечта. И стримеры опять же. Не сомневаюсь, что стримеры у него получились отменные, все, что ни делает отец, он делает на славу, а эти связаны из меха каких-то высокогорных архаров, из золотых нитей, из щетины марала – одним словом, серьезные мушки получились.

– Ладно, – сказал он. – Ты в меня, как я погляжу, не веришь. А я пойду, постегаю. Докажу!

Отец взмахнул удилищем и отправился вдоль берега.

– Да тут все равно рыбы нет, – сказала Алька. – А если есть, то в полдень она не клюет.

Я взглянул на часы. Действительно полдень. Объелись пловом, спать охота.

Мелкий бросил коп и уснул в шезлонге. Ну я тоже устроился в кресле, вытянул ноги. Не хотелось ни о чем думать, хотелось лежать, и все.

Алька бродила по поляне с сачком. Бабочек она не ловила, но сачок почему-то не выпускала. Мать читала. Я уснул. А может, я уснул еще раньше.

– Смотрите, щенок, – восторженно воскликнула Алька. – Щенок!

Я проснулся.

Действительно. Не знаю, откуда он тут взялся. Крупный белый щенок, беспородный и пушистый. Он сидел в зеленой траве и на самом деле был очень белый, эта белизна просто прыгала в глаза. Он как будто сиял.

Откуда все-таки?

А Герда уже подбежала к нему, ткнулась ему в морду, и щенок тоже лизнул ее в морду, он прыгал вокруг, скулил и вилял хвостом. И Герда мотала хвостом, и фыркала, и старалась лизнуть щенка в лоб.

Вдруг Герда легла и свернулась калачиком. Щенок тут же устроился рядом, он тыкался носом ей в пузо, искал титьку, а Герда лежала гордая и довольная – у нее теперь был щенок.

Алька улыбалась. И только у матери лицо было напряженное и перепуганное.

Если бы отец не ушел со своим нахлыстом, он бы все понял – у нас очень умный отец. Но он ушел. А я далеко не такой умный, как он. Далеко.

Я все-таки тупой.

Из кустов раздался рык, и на траву выскочила псина. Грязная, невысокая собачка, с гноящимися краснотой глазами, со свалявшейся шерстью, безухая и бесхвостая. Щенок увидел ее, бросил Герду и поковылял к бродяжке.

– Нет, – закричала Алька.

Собака уже неслась к своему щенку, оскалив коричневые зубы, с рычанием и яростью, неслась защищать.

Я понял, что сейчас случится. Вот сейчас, в эту же секунду.

Оно и случилось.

Герда оказалась перед бродячей собакой. Бродяжка попыталась огрызнуться. Ей надо было бежать, прятаться, забиваться в норы и под корни, и вообще, не дышать, не пахнуть.

Но она попыталась огрызнуться.

Незаметным движением Герда подвинулась вперед и ухватила бродяжку за шею. Сахарно хрустнули позвонки. Из-под зубов Герды неожиданно ударила кровь, тоненькими фонтанчиками, в стороны. Герда бросила бродяжку, та упала на траву брызгающим красным мешком.

Подковылял щенок. Герда лизнула его в спину. По белой шерсти прошла отчетливая красная полоса. Лизнула еще.

Щенок пытался вырваться, но Герда аккуратно прихватывала его за шкирку и ставила перед собой. И снова лизала, в нос, в морду, в спину. Щенок визжал. Ему было страшно.