В объятиях воздуха. Гимнастка - Юлия Туманова

Все-таки она оказалась профессионалом, не лгала, когда говорила, что в любую погоду, при любом настроении тренируется по нескольку часов. Она снова усиленно готовилась к выступлению. Это был ее последний шанс доказать, что она чего-то стоит в спортивной жизни. Слишком давно ей не удавалось достичь чего-то стоящего, слишком много говорили о ее травмах, чтобы судьи воспринимали ее всерьез. Однако она готова была бороться.

Лента снова стала ее лучшим другом, но чем больше Веточка тренировалась, чем больше фантазировала на ковре, тем сильнее становилось ощущение, что на этот раз она не сможет сыграть, не сумеет перевоплотиться. А стало быть, никакого номера не получится. Не будет новой истории, не будет доверительной беседы со зрительным залом, Вета настолько изменилась, что ей было больно расставаться с самой собой хотя бы на миг. И взлетая над ковром, и кружась в тонких объятиях ленты, она оставалась только Елизаветой Титовой, девушкой, которая всю жизнь отдала спорту, которая была любима и любила, побеждала и проигрывала, которая теперь смотрела прямо в глаза судьбе, не пытаясь убежать или обмануть, смириться или роптать, а просто достойно принимая каждый выпад с ее стороны.

На тренировке Веточка снова подвернула ногу, все ту же самую, с поврежденной лодыжкой. Руденко проклинал все на свете, но уговаривал ее отказаться от участия в соревнованиях, чтобы окончательно не опозориться. Однако гимнастка настояла на своем. В самолете, когда они летели в Турин, где должен был состояться чемпионат мира, Вету тошнило так, что пришлось делать промывание желудка сразу по прибытии в аэропорт. Состояние больной оставляло желать лучшего. Рядом не было никого, кроме Бориса Аркадьевича и Киры, занятой только собой, и хотя за многие годы девушка привыкла к одиночеству на соревнованиях, сейчас было тоскливо и мучительно.

Перед самым выступлением Вету пытались снять с соревнований за нарушение допинг-контроля. Но тренеру удалось доказать, что лекарство, обнаруженное у нее в крови, не запрещается принимать гимнастам. Это были просто витамины, но если бы у Веты нашлось время подумать о чем-то другом, кроме Алексея Тобольского, она бы очень удивилась тому обстоятельству, что и витамины попали в ее организм. Ведь она никогда не принимала никаких таблеток: еще мама Вера приучила ее бороться с недомоганиями народными средствами. Попить чайку с медом, расслабиться, полюбоваться на пейзаж за окном. Витаминов быть не должно, это химия, и как эта химия оказалась в крови девушки, оставалось загадкой.

— Тебя снова кто-то пытается подставить, — высказал свое опасение Борис Аркадьевич.

— Макс? — деловито уточнила Вета, не особо задумываясь.

— А кто же еще! Я уверен, что он. Наверное, не может успокоиться, что ты до сих пор торчишь на ковре.

— Черт с ним, а вообще-то я не стала бы так категорично его обвинять. Может быть, все это просто роковые совпадения…

Тренер нахмурился:

— Ну, конечно. Тогда я просто-напросто китайский летчик.

— Не смешно, — сказала Вета, но улыбнулась, — на китайца у нас больше похожа Кирюшка. Такая же хитрющая и умная.

— Да уж, — ухмыльнулся Борис Аркадьевич, — этого не отнять. Не понимаю, как ей удалось уговорить меня взять ее с собой, и это после того, что случилось в Париже!

Кире действительно удалось поехать вместе с подругой и на этот раз. Правда, теперь никто не подпускал ее к рукам-ногам гимнастки ближе чем на полметра. Кира считалась хорошим методистом лечебной физкультуры, но как медсестра «скорой помощи» явно не удалась. Веточка постоянно подначивала ее по этому поводу, но подруга была слишком поглощена царившими вокруг закулисными интригами спортсменов.

— Увидишь, тебе здесь повезет, — на все подколы Веты бормотала она, словно медитировала или колдовала.

— Конечно, если только ты снова не покалечишь меня, — усмехалась Веточка.

В день соревнований позвонила бабушка, которая осталась гостить у Ларисы Евгеньевны. Пожелав внучке удачи, она нерешительно призналась, что Встречалась с ее родителями.

— Может, и не надо тебе этого сейчас говорить, — с непривычной робостью сказала Тамара Ивановна, — но они за тебя очень переживают, передают привет. Просто помни это, хорошо?

— Хорошо, ба, — покладисто ответила Веточка, чувствуя, как по всему телу разливается благодатное тепло.

Возможно, скоро, очень скоро она сможет снова войти в родительский дом, не мучаясь угрызениями совести и не пряча от стыда глаза в пол. А сейчас ей всего-навсего сообщили о том, что мама с папой по-прежнему любят ее. Это нормально, ничего особенного, но нервы у Веты были на пределе, разговор с бабушкой только подлил масла в огонь. Вета уже не понимала, где находится и зачем она здесь, хотелось убежать и спрятаться от любопытных глаз, всплакнуть где-нибудь в укромном уголке. И вообще хотелось, как все нормальные девчонки, ходить в институт, на тусовки, дергаться под оголтелую музыку на дискотеках… И еще — очень хотелось завести щенка. Или ребенка?…

— Веточка! — в самое ухо заорал Борис Аркадьевич. — Иди, иди же!

Она подняла на него умоляющие глаза.

— Я не могу. — Вместо слов с губ слетел только невнятный шорох, будто ветер закружил осенние листья.

— Иди! Ты должна!

— Не могу, не могу, не могу.

Она заколотила кулачками в грудь Бориса Аркадьевича. Тяжелые слои туши вместе со слезами текли по румяным щекам. Волосы, аккуратно забранные под ажурный платок, растрепались.

— Вета, послушай меня. — Тренер жестко перехватил ее ладони. — Ты должна выйти и показать им всем. У тебя получится. Только сделай шаг, пожалуйста, сделай шаг!

— Борис Аркадьевич, вам бы только психологом работать, — возникла из ниоткуда Кира, — давай, подружка, поторопись.

— Оставьте меня! — рявкнула та.

Ее фамилию повторили в третий раз, вокруг суетились какие-то люди, ободряющий хохот Киры был похож на жуткий звук железа по стеклу.

Зал ждал, он всегда ждал, и Вета еще ни разу не подводила его так, как сейчас. Она боялась всему залу, всему миру показать свое истинное лицо, себя такую, какая она есть — без прикрас, без грима, без фантазии, без вымысла. Ей стало страшно. А кому бы не стало?

Но… Сначала она краем глаза уловила это движение, совершенно обыденный жест, которым мужчина в первом ряду справа нервно взлохматил свои волосы. Белокурые волосы. Веточка разворачивалась к залу целую вечность, и, наконец, когда ей казалось, что уже вся жизнь кончена, она встала лицом к зрителям. И увидела далеко-далеко голубые, родные глаза.

Алеша Забродин смотрел на нее в упор, и, машинально отирая рукавом костюма слезы, Веточка шагнула к выходу.

— Пошла. Пошла, — прошелестело вслед.

Она не пошла, она сразу взлетела. Взлетела, не теряя