Рукопись, найденная в чемодане - Марк Хелприн

Он, казалось, находил это забавным, и мы выжидали, пока это древнее воспоминание полностью растворится во тьме.

– Хотел бы я, – сказал он, – чтоб мои мышцы и кости могли мне позволить отмахать двадцать миль… или сбежать с холма, перепрыгивая через упавшие деревья и скользя по грязи. Тогда, знаете ли, приходится этак изгибаться из стороны в сторону на манер слаломиста.

Мы все улыбнулись. Даже подхалимам было по-настоящему приятно.

– Вот вам вопрос. Как называется банк в Бруклине на самом северном перекрестке Монтэг-авеню и Клинтона?

– Бруклинский трест, сэр, – ответил я. Это было просто.

– Ступайте туда, – велел мне Юджин Б. Эдгар. – В том здании есть один молодой человек, который работает в их ссудной кассе. Мне сказали, что он знает каждый дюйм торговой и промышленной недвижимости в Бруклине, а также все входы и выходы любой компании или треста, которые хоть чем-нибудь владеют. Наймите этого человека. С ним мы будем точно знать, что именно следует покупать и какую предлагать за это цену.

– Как его зовут? – спросил я.

– Знал когда-то, но вот беда – забыл.

– Вы уверены, что ему можно довериться, что он будет отстаивать наши интересы? – спросил кто-то.

– Конечно уверен. Он мой племянник, – сказал он в ответ.

– А что мне ему предложить? – таков был мой следующий вопрос.

– Предложите ему втрое больше, чем получаете сами.

Я видел, что мистер Эдгар был в настроении пускать хлеб по водам, так что воспользовался благоприятной возможностью и спросил:

– А могу я удвоить свое собственное жалованье?

– Да, если заполучите его, – провозгласил самый богатый человек в Америке. – Если вам это не удастся, ваше жалованье будет уменьшено вдвое.

На следующий день в десять утра я отправился в Бруклин. Большинство людей, просыпаясь, настроены оптимистично, и я наблюдал ощутимый прилив оптимизма после того, как управляющие и рядовые сотрудники поглощают кофе. На протяжении пятнадцати-двадцати минут после этого своего грехопадения они пребывают в состоянии эйфории. Даже когда они только лишь касаются губами чашек с этой выгребной жижей, по лицам их проскальзывает ангельское умиление. Время между половиной одиннадцатого и одиннадцатью является наилучшим для выдвижения предложений кофейным апологетам. Я собирался нанести удар именно в этот промежуток.

Я сел не в тот поезд – направляясь в Бруклин, я всегда сажусь не в тот поезд; все так делают, даже те, кто там живет, – и оказался в другом конце деловой части города. И все же я думал, что управлюсь со своим делом. В сущности, не исключалось, что если я окажусь там позже, то эйфория в Бруклинском тресте достигнет даже большего накала. Я поспешил вдоль по улице.

Впереди я увидел необычайное скопление народа, барьеры, перегораживающие дорогу, и тротуары, выглядевшие также, как боковые улицы Манхэттена, когда участники парада продвигаются вверх по авеню. Придется пойти в обход, подумал я, и сделать крюк. Но на следующем перекрестке толпа была столь же плотной, и люди напирали на полицейские барьеры, за которыми все пространство вокруг Боро-Холла было закрыто для доступа и заполнено полицейскими автомобилями. Время от времени слышна была стрельба, словно бы шла битва, а издалека доносился вой сирен, крест-накрест пересекавший город и отдававшийся умопомрачительным эхом от стен из камня и стекла.

Не более чем в двадцати футах за барьерами на земле лежало неподвижное тело, над которым согнулась, рыдая, юная девушка. На мужчине, явно мертвом, был синий рабочий халат, указывавший, что его владелец работал то ли чистильщиком обуви, то ли сторожем в каком-нибудь из бюрократических ульев, а дитя, не желавшее его отпускать, являло собою девушку лет семнадцати-восемнадцати. Школьная сумка все еще свисала у нее с плеча, но половина книг была беспорядочно разбросана вокруг, и ветерок шелестел страницами тех из них, что раскрылись при падении.

Волосы у лежавшего были с сильной проседью, и он, несмотря на медленные раскачивания девушки, оставался неподвижен, достигнув конечной своей остановки. Рядом со мной плакала какая-то женщина, но никто не выходил на площадь, потому что девушка была цветной – как и ее отец. Впрочем, не так уж это было непростительно, что никто не пошевельнулся, чтобы увести девушку с площади. Кто возьмется оттащить ее от отца? Только не я.

Сердце мое устремилось к этой девушке, ибо я знал, что в эти мгновения вся жизнь ее состоит из привязанности, изнурительной тяжбы с Богом, невыносимого одиночества и горького размышления о судьбе, предназначении и любви.

Звуки выстрелов прибавили мне сил, как это случалось со мною на протяжении всей жизни. Их треск избавляет меня от всех страхов и забот. Всякий раз, когда слышу их, я чувствую, что где-то внутри восстает во мне наследственный воин, готовый идти, куда повелит долг.

Шеренги, в которых я стоял, рассеяла «скорая», барьеры были развернуты веером, и я прошел за них, напустив на себя вид инспектора полиции, то есть озабоченной походкой, со встревоженным и гневным выражением лица. Лишь один из офицеров в форме попытался задать мне вопрос, и я повернулся к нему с нетерпением и быстро сказал: «Хулихан, Южный Манхэттен». Может, в Южном Манхэттене и был какой-нибудь Хулихан.

Полицейские по-идиотски сидели на корточках за своими машинами, которые, если пуля не попадет в мотор или колеса, пробиваются навылет. Я остался стоять, глядя на открытую впереди площадь, где лежали три беспризорных тела – две женщины и мужчина.

– Хулихан, – сказал я. – Южный Манхэттен. Пусть кто-нибудь из вас расскажет мне обо всем, быстро.

И кто-то из них рассказал. Некий снайпер забаррикадировался на верхнем этаже здания по ту сторону площади. Он уже убил по меньшей мере семерых, а сейчас, как можно было слышать, вел сумасшедшую пальбу в глубь Бруклина, где улицы начали перегораживать тяжелыми грузовиками, но – что же возьмешь с ньюйоркцев? – все по-прежнему оставались на виду, являя собою готовые мишени.

– Если он стреляет по бруклинским улицам, то почему все вы прячетесь здесь за этими жестянками? – спросил я.

– В нас он тоже стреляет, – сказал один из копов.

Ясно было, что, пока я останусь самым открытым для выстрелов действующим лицом, они не уверятся, что у меня какой-то там высокий чин. Предполагается, что высокие чины встают на линию огня, но на самом деле этого от них не требуется. Это, по большей части, остается на их усмотрение.

Хоть они этого и не знали, выставлен я был не больше, чем они, и в любом случае это не было так уж опасно. Снайпер к этому времени палил беспорядочно, без определенной цели. Если бы он стрелял в меня, то неминуемо промахнулся бы, а он в это время вел огонь только по направлению к Испанскому монументу, в сотнях футах над моей головой. Кроме того, что-то подстрекало меня не уклоняться от его пуль, и если бы одна из них сокрушила меня, это стало бы исполнением моего предначертания. Предначертание есть нечто такое, что проявляется рядом с преступлением. Те, кто проводит жизнь в домашних тапочках, высмеивают понятие предначертания, но под огневым ливнем – или даже под обычным градом – предначертание становится чем-то осязаемым, его можно ощутить также, как жаркое солнце или ураганный ветер. Умри я в тот день, я был бы доволен. Опустись я на мостовую, залитую моей собственной кровью, я почувствовал бы себя так же уютно, как ребенок, наконец-то попавший в материнские объятия.

– Кто он такой? – спросил я, ускоряя темп, потому что руководивший всеми ими сержант смотрел на меня в той же манере, в какой бульдог смотрит на человека, который лает как собака.

– А вы кто такой? – сказал он, разбивая подо мной тонкий лед.

– Хулихан, Южный Манхэттен.

– Я вас не знаю, – заявил он. – Почему бы это?

Я пожал плечами.

– Где ваш значок? – с вызовом сказал он, по-прежнему прислоняясь к автомобильному колесу, как пьяный, пытающийся поцеловать стену. Я понимал, что при свисте пуль, пусть даже и пролетающих так высоко, двинуться он не посмеет.

– Я не ношу бижутерии, – сказал я.

– Боже всемогущий, – провозгласил он. – Еще один безумец на нашу голову.

– Я не безумец, – возразил я. – Я – инвестиционный банкир.

– Вы арестованы! – напыжившись, гаркнул он.

Я шагнул в открытое пространство, где мне и надлежит быть по рождению. Снайпер меня увидел и принялся методически, непрерывным потоком, посылать пули в моем направлении. Рикошетируя от мостовой, они вдребезги разбивали стекла в полицейских машинах.

Я продолжал двигаться, чтобы снайпер не мог скорректировать свой огонь. Каждый раз он промахивался на несколько футов по горизонтали.

– Вали сюда, ты, сукин сын, тупица! – заорал сержант. Он старался, чтобы голос его звучал очень властно, но под ливнем пуль был не более чем былинкой.

– Заставь меня, – предложил я.

Он закрыл глаза и застонал.