Безмолвные клятвы (ЛП) - Аймэ Уильямс

скованы в танце страсти и отчаяния. На этот раз всё иначе. Слаще, медленнее. Словно мы смаковали каждую секунду, каждое прикосновение, каждое биение сердца. Я посмотрел вниз на неё, на её раскрасневшиеся щёки, приоткрытые губы, на то, как её глаза были прикованы к моим, и не мог не думать, что это — этот момент, эта женщина — всё, чего я когда-либо хотел.

И когда я, наконец, достиг края, когда удовольствие достигло вершины, я рассыпался, а на моих губах было её имя, её лицо заполнило моё зрение.

Я рухнул, уткнувшись лицом между её грудей, а комната наполнилась звуками нашего тяжёлого дыхания, пока мы пытались отдышаться. Моя рука горела и пульсировала, но мне было всё равно.

Масштаб того, что мы только что разделили, оставил меня ошеломлённым и уязвимым. Всё за эту неделю — страх, насилие, отчаянная потребность защитить то, что моё — вылилось в эту близость. Её тело дрожало, мы оба ловили ртом воздух после страсти, которая была яростнее и одновременно нежнее, чем всё, что мы до этого делили.

Я отстранился немного, чтобы посмотреть на неё, впитывая вид женщины на моих коленях. Её тёмные волосы рассыпались вокруг, как чернила и послеполуденное солнце окрасило её кожу золотом. Она самое прекрасное, что я когда-либо видел: не потому, что она совершенна, а потому, что она настоящая. Потому что она знала в точности, кто я, что я сделал, и всё равно смотрела на меня вот так.

Слёзы заблестели в её глазах, когда она прошептала: «Я люблю тебя».

Это самый прекрасный звук, который я когда-либо слышал. Три слова, которые, как я думал, никогда не услышу после Софии, никогда и не захочу услышать. Но эта любовь другая. Всё в Белле другое.

Там, где София была лишь договорным браком, построенным на долге, Белла ворвалась в мою жизнь, как стихийное бедствие. София играла роль идеальной мафиозной жены и двойного агента, просчитывая каждый свой шаг, но Белла же неустанно бросает мне вызов. Сражается. Спасает. Побуждает меня быть лучше, при этом принимая мою тьму.

Яростная потребность пылала внутри, требуя взять её снова, услышать, как она кричит моё имя, пока это не станет единственным словом, которое она знает. Но мне нужен контроль. Мы оба должны одеться, чтобы достойно встретить любую проблему, которую принесёт последний ход Джонни.

Я помог ей подняться и мы оба задвигались медленно, неохотно. Её кожа вся помечена доказательством страсти — маленькие следы расцветали на шее. Собственническое удовлетворение боролось с нежностью, пока я смотрел, как она одевается и каждый предмет одежды скрывал доказательство того, что мы разделили.

— О чём ты думаешь? — спросила она тихо, в её голосе был оттенок интимности, от чего моя грудь заныла.

— О том, что я никогда не думал, что у меня будет всё это, — Я натянул свою одежду, слегка морщась, когда движение потянуло швы. — После Софии... я закрылся. Убедил себя, что мне будет лучше одному.

— А сейчас? — Она подошла, чтобы помочь мне с пуговицами, её руки были нежны.

— Теперь я знаю, что ошибался. То, что я чувствовал к Софии... — Я поймал её руки, прижимая их к своему сердцу. — Это было не так. Никогда не было.

Стук в дверь прервал наш разговор. Мы медленно, неохотно отстранились, чтобы увидеть стоящую там Бьянку. Выражение лица дочери было смесью веселья и беспокойства, что жутко напомнило мне её мать.

— Простите, что прерываю, — сказала она, совсем не извиняясь, — но Антонио сказал, что у нас проблема. Джонни заметили... в квартире Елены.

Слова протрезвили, как ведро ледяной воды. Потому что внезапно я вспомнил: Елена привлекла внимание Джонни на свадебном приёме, когда схлестнулась с пьяной Бьянкой. А у Джонни Калабрезе очень специфический способ справляться со своими увлечениями.

— Соберите всех, — приказал я Антонио, уже потянувшись за своим пиджаком. — Я хочу...

— Нет, — Голос Беллы прорезал комнату, как лезвие. — Ты ранен, а Бьянка всё ещё восстанавливается после наркотиков. Это моё дело.

— Белла...

— Он использует мою лучшую подругу, чтобы выманить меня? — Её улыбка теперь буквально сочилась угрозой, сталь Руссо, завёрнутая в изящество художницы. — Отлично. Дадим ему то, что он хочет.

Глядя на неё сейчас — мою художницу, мою воительницу, моё спасение — я понял, что никогда не любил её сильнее. И никогда так не боялся потерять её.

Потому что некоторые выборы невозможно отменить. И некоторым чувствам нельзя отказать.

Даже если они уничтожат нас обоих.

Глава 24. Белла

— Категорически нет, — Голос Маттео наполнил кабинет, словно грозовая туча: мрачный и угрожающий. Он спорил на протяжении полутора часов, с тех пор как я заявила о своём намерении спасти Елену. Его протест имел бы значение, если бы он не был всё ещё слаб от потери крови, а плечо не было туго перевязано под идеально сшитой рубашкой.

Я проверила свой пистолет — теперь мой, а не Романо. Вес его ощущался иначе, словно оружие было создано для моей руки. Неужели мой отец чувствовал то же самое перед битвой? Находил ли он такое странное утешение в холодной стали, зная, что у него есть возможность защитить своё?

— Я иду не одна, — Я заправила оружие в плечевую кобуру, движение уже стало естественным. Ещё одно изменение, которое принесла эта неделя: художница теперь одинаково комфортно чувствует себя и с кистями, и с автоматом. — Команда Антонио будет на позициях. Но именно я должна выйти на контакт.

— Потому что ты приманка, — Его здоровая рука сжалась на столе, костяшки побелели. Я заметила мускул, дёргающийся на его челюсти, — верный признак едва сдерживаемых эмоций. — Он хочет использовать тебя, чтобы причинить мне боль.

— Нет, — Я подошла, положив руки на его грудь. Ровный стук его сердца под моими ладонями заземлял меня, напоминал, ради чего я борюсь. Я почти улыбнулась его попыткам: этот опасный мужчина, который заставляет закалённых убийц дрожать, теперь сходил с ума от беспокойства из-за одной маленькой художницы. — Он хочет использовать Елену, чтобы причинить боль мне. Разница есть.

— Я её не вижу, — Слова вышли словно гравий, грубые от страха, который он никогда не признал бы.

— Разница, — сказала я тихо, разглаживая лацканы его пиджака, — в том, что он не знает, на что я способна. Он всё ещё видит отчуждённую дочь Джованни Руссо. Художницу, играющую в жену мафиози.

Понимание осветило его стально-голубые глаза, превращая их в грозовые тучи. Он теперь