Книжная девочка - Мария Воронова

Депрессия у Милы бывала двух сортов. Первая заставляла ее валяться на диване и пялиться в телевизор, а вторая, наоборот, не давала присесть, толкая на всякие нужные и не очень дела. Первая была лучше: полежав сутки с сериалом, Мила становилась так себе противна, что вскакивала с дивана, как с горячей сковородки, оставляя на нем свою депрессию, а вот второй вариант мог продолжаться бесконечно долго…

Как все-таки успокаивают домашние хлопоты! И какую глупость сделали женщины, когда начали бороться за независимость! Вместо одного повелителя, родного мужа, посадили себе на шею еще целую банду начальников, которые имеют право указывать и требовать, а то еще, не дай бог, и домогаться. Вот и весь печальный итог женской эмансипации, вздохнула Мила, наводя идеальную стрелку на Вовиных брюках. Хотя за такие деньги профессор Гринберг мог бы обучать и мятого с ног до головы ученика!

Заботы о семье несут в себе природный, эволюционно присущий женщине смысл. Мила вспомнила время, когда сидела с новорожденным Колькой. Она иногда тосковала по активной студенческой жизни, иногда сетовала на однообразное существование, но была спокойна. И депрессии, и тревоги, постоянные ее спутницы, если не сказать музы, в то время оставили ее. Она понимала на биологическом уровне, что живет не зря, а что еще нужно человеку?

А потом было предательство мужа. Он бросил их с Колькой, пришлось выживать, зарабатывать, бороться за место под солнцем, и постепенно Мила, метавшаяся, как загнанная лошадь, перестала понимать, где истинный смысл, а где – ложный.

«А если б моя мама была домохозяйкой? – думала Мила. – Если бы встречала меня из школы ласковой улыбкой, а не приходила бы в восемь вечера измученная, занятая мыслями о том, что ее карьера идет не так? Если бы воспринимала семью как главное свое предназначение, а не как обузу? А если бы я заботилась о Кольке, как должна настоящая мать? Ведь мы с ним семья, хоть и очень маленькая. Ненавижу унизительный эпитет – неполная. Да, я жила ради сына, но мне приходилось действовать и за мать, и за отца. Я даже гордилась тем, что я сильная, справляюсь за обоих родителей, а в результате у бедного ребенка не было ни папы, ни мамы… Мне невероятно повезло, что родился такой хороший парень. Просто повезло. Никакой моей заслуги тут нет».

В кухню, где Мила устроилась с утюгом, вплыла Наталья Павловна.

– Милочка, давайте я доделаю, – сказала она ласково, – а вы пока приготовьте нам вашего волшебного кофе, если не трудно.

– Какой труд? Приготовить кофе – значительно проще, чем погладить целый комплект белья. И хоть убейте, не пойму, почему мой кофе кажется вам вкуснее…

– Я вижу, вы очень переживаете из-за болезни вашего коллеги, – сказала Наталья Павловна, когда они сели пить кофе. – Но я надеюсь, что все обойдется.

– Хочется верить.

– Всегда грустно, когда с друзьями происходят такие вещи, – продолжала свекровь, мерно размешивая сахар. – Ведь становится страшно не только за них, но и за себя, как бы эгоистично это ни звучало. Но вы не бойтесь, Милочка.

Сухая теплая ладонь вдруг легла на ее руку.

Мила молчала, проникаясь грустной нежностью минуты.

– Просто немного потерпите, а когда пойдут внуки, все начнется заново. Вторая жизнь, она будет даже интереснее первой.

На следующее утро Спасский пришел в сознание, а его бедная жена, наоборот, едва не упала в обморок от радости и от усталости.

Мила уложила ее в ординаторской, и Аня заснула мгновенно, едва коснувшись головой подушки.

«А выжил бы Андрей, если бы она все эти дни не держала его за руку?» – подумала Мила. И тут же одернула себя – успокаиваться рано. О том, что опасность миновала, можно будет сказать, когда Спасский благополучно перенесет шунтирование. Да и то…

Она поправила одеяло спящей Ане. В жизни этой любимой и любящей женщины появился еще один повод для постоянной тревоги.

Счастливая семья для женщины – тревога и страх. Радость потом, и урывками, шепотом, когда на время этот страх удается усыпить.

Мила заварила чай, поставила тарелку с бутербродами на стол, чтобы Ане было что перекусить, когда проснется, а сама пошла в реанимацию.

Спасский, лежавший на громоздкой реанимационной кровати, показался ей таким маленьким и беззащитным, что у нее защемило сердце. Он осунулся, побледнел, но улыбнулся Миле, прежде чем спросить:

– Как там мой мужик?

Она была слишком хирургом, чтобы не понять вопроса:

– Отлично, Андрей Петрович. Бегает уже. Просится на выписку.

Спасский удовлетворенно откинулся на подушку:

– Рано еще. Хотя, слушай, сколько я тут валяюсь? Может, и пора.

– Нет, рано, – Мила не хотела напоминать Андрею, насколько он был плох.

– А мои последние аппендициты?

– Да нормально все.

– Хорошее название для мемуаров. У Горького «Мои университеты», а у меня будет «Мои аппендициты». Напишу, если жив останусь.

– Да куда ж ты денешься?

– Мила, у меня к тебе важная просьба. Отправь Анечку домой хоть на сутки. Ей надо отдохнуть. Она совсем измучилась.

– Хорошо, я постараюсь ее уговорить.

Появился Натуралист, уселся на скрипнувший под ним широкий подоконник. Молчал, глядя то на Спасского, то на монитор, но от его присутствия Миле вдруг стало спокойней.

– Я тут краем уха слышал разговоры, что вы хотите меня в Германию отправить, – тихо сказал Андрей и тяжело перевел дух.

Слова давались ему с трудом, и Мила подумала: не лучше ли уйти?

– Ты не волнуйся, – сказала она, – мы все организуем сами. Даже администрация обещала помочь, представляешь?

Спасский улыбнулся:

– Вы знаете, что нет пациентов хуже врачей, вот и хотите меня сплавить от греха подальше.

Мила легонько погладила его по руке. Всем известно, что именно с заболевшими медиками происходят самые непредсказуемые осложнения и самые нелепые врачебные ошибки.

– Так вот, Мила, передай всем, ни в какую Германию я не поеду.

– Почему? Деньги мы сами соберем.

Спасский поморщился:

– Я своих пациентов в Германию не отправлял. Сам оперировал, как умел. А теперь моя очередь наступила. Как я лечил, так и меня вылечат.

– Ты очень хороший врач.

– Значит, волноваться не о чем. – Он снова попытался улыбнуться, но Мила поняла, что его силы на исходе.

Она поднялась.

– Та в той Германии доктора… – загадочно протянул Натуралист и вдруг пустился в воспоминания о своих студенческих годах.

Под его тягучую южную речь Спасский быстро задремал, а Мила тихонько вышла из палаты.

Из-за предстоящей замены проводки, на которой настаивали мастера, Интернета в квартире все еще не было, и Женя общалась с мужем в видеорежиме мобильного телефона. Изображение замирало, рассыпалось на квадратики, а тембр голоса искажался настолько, что Жене казалось, она говорит с роботом. Поэтому супруги, посмотрев друг на друга, обычно отключали видео.