Одна маленькая жизнь. В поисках следов - Маттиас Клингенберг

Бен Туми погиб за Францию 4.08.1917». За исключением формы надгробий, никаких отличий от христианского захоронения нет. На другой стороне дороги стоит небольшое здание, похожее на мечеть. Под каменным куполом, украшенным сине-бирюзовой мозаикой, находится обелиск с надписью «AUX SOLDATS MUSULMANS MORTS POUR LA FRANCE»[61]. И снова мне не составляет труда сделать фотографии, которые выглядят так же, как снимки Карла. Кажется, с 1940 года и здесь мало что изменилось. «Инстаматик» щёлкает дважды: оссуарий с прилегающей улицей и кладбище с той же точки, больше Карл здесь ничего не снимал. Что было у него на уме, когда он делал эти фотографии? Наверное, ничего. Оба снимка ничем не отличаются от туристических.

А вот для 71-й пехотной дивизии наступление на Верден и завоевание окрестностей туристической прогулкой вовсе не были: Дуомон (и здесь речь идёт прежде всего об одноимённом форте) был взят в 1940-м, в ходе упорных боёв и с большими потерями для обеих сторон. Правда, Карл всё ещё находился в войсках снабжения, так что, вполне вероятно, он приехал сюда и сделал свои фотографии уже после окончания боёв, как это, по-видимому, было и в Вилли-ла-Ферте. И всё же я думаю, что для солдата во время войны стоять на месте захоронений – совсем другое дело, чем для тех, кто, как я, занимается семейными изысканиями и принадлежит последующему поколению, избалованному миром и процветанием. Почти сразу прямо здесь, под проливным дождём, я публикую только что сделанную мной фотографию мусульманских могил, задуманную как реакция на исламофобские настроения в моей родной стране и здесь, во Франции. Но толком аргументировать свой жест у меня не получается.

Я снова сажусь в машину, включаю отопление и проезжаю мимо стоящего несколько в стороне мемориала еврейским жертвам Первой мировой в виде отвесной скалы, о котором рассказал мне Роже. Я направляюсь в Форт-де-Во. Это комплекс бункеров времён Первой мировой войны, замаскированный – подобно фортам линии Мажино – слоями земли, поросшими травой и мхом. Только с одной стороны виден каменный фасад с амбразурами и хорошо защищёнными стальными воротам. Всё остальное выглядит как обыкновенный невысокий холм. Как и в Ла-Ферте, из зелёной травы здесь торчат бронеколпаки.

«На левом фланге I/ 211-го П.П.[62], используя железнодорожную насыпь Во-Дамлу, 1-я рота с одним взводом быстро прорвалась к бронированному куполу Форта-де-Во. В 8.20 1-й каземат открывает огонь, развёртывание двух МГ[63] заставляет их замолчать, – пишет автор найденных мной ностальгически-милитаристских мемуаров и не без гордости продолжает: – вскоре после этого гарнизон форта – 160 солдат и два офицера – сдался».

Фотография Карла явно сделана после боя. Перед входом в форт руины и обломки мебели. Солдат катит большую деревянную бочку, пиная её сапогом. Рядом валяется крепление от небольшой пушки. Хаос и разгром. Фотограф сделал этот снимок с маленького возвышения перед фортом. На планшете появляется следующий снимок: за круглым деревянным столом, накрытым свежей белой скатертью, сидят трое мужчин, у двоих широкие подтяжки и высоко закатанные рукава, третий – мой дед – в сером пуловере вермахта с чёрными манжетами и V-образным вырезом. Все пьют. На столе пять бутылок шампанского и пустые коробки из-под какого-то печенья. Горит свеча. Настроение приподнятое. Слева в кадр тянется рука четвёртого со стаканом вина. Батальон снабжения за дегустацией добытых деликатесов. Отвратительно.

От Форта-де-Во я еду дальше, к последней точке этого путешествия – Вердену. В письме Роже обратил моё внимание на то, что на одной из фотографий старые городские ворота, и я намереваюсь хотя бы попытаться найти их. Вообще-то, Верден я представлял себе иначе. Как и в случае с Седаном, слава этого города летит впереди него. Для меня Верден (хотя, будем честны, я мало что о нём знаю) – это квинтэссенция бесконечной и бессмысленной окопной войны, сражения с использованием тяжёлого вооружения и отравляющих газов. Да, это, в общем-то, моя главная ассоциация с Первой мировой. Сейчас я слышу глубокий голос деда, который шёпотом произносит: «В-Е-Р-Д-Е-Н».

«А потом мы были в Вердене», – говорит он. В этой фразе есть что-то мистическое, овеянное легендами, жутковато возвышенное. Для поколения Карла, выросшего в атмосфере «первородной катастрофы» – её последствий, прославления, инструментализации и героизации, – Верден значил даже больше, чем для меня. Проигранная Первая мировая, «Версальский диктат», потеря территорий, «национальный позор» – вот что такое Верден. И вот в 1940-м – сатисфакция, и он, Карл из ганноверской глубинки, в первых рядах. Слова о Вердене были произнесены в восьмидесятые за перелистыванием коричневого альбома в кабинете Карла: он ненадолго поднимает глаза, смотрит вдаль, радость от воспоминаний о победе на Западном фронте и взятии Вердена на миг поднимаются в нём. В его глазах намёк на гордость и, возможно, нечто трансцендентное.

Всё это проносится у меня в голове, пока я отчаянно пытаюсь найти центр города. В конце концов до меня доходит, что Верден – маленький провинциальный город, и две улицы с магазинами, которые я проезжаю по третьему кругу, – это всё, что здесь можно назвать центром. Я паркуюсь прямо у городских ворот. При ближайшем рассмотрении у меня возникают сомнения, что это те самые ворота. На снимке Карла они ниже, с заострённой аркой, а те, что здесь, в Вердене, трёхэтажные, с двумя рядами амбразур. Позади чёрно-белых ворот угадываются церковные башни – не совпадает. Пожав плечами, я спускаю затвор «Инстаматика» и решаю немного прогуляться по городу.

На другой стороне Мааса в одноэтажном павильоне семидесятых годов с плоской крышей находится туристический центр. Я показываю свой старый снимок приветливой сотруднице, но и она говорит, что это городские ворота – там, на другой стороне реки. Обескураженный, уношу с собой буклеты об Оссуарии Дуомона, Форте-де-Во и истории линии Мажино. Вряд ли я их когда-нибудь прочитаю: моих знаний французского для этого явно недостаточно. Классические сувениры. Средневековый город с узкими улочками и дорожками, оказывается, стоит того, чтобы его посмотреть. К сожалению, и здесь в январе всё закрыто. Через некоторое время, уставший, я сажусь на ступени одного из многочисленных памятников Вердена, неподвижно уставившись вдаль. Со мной заговаривает юная девушка лет шестнадцати, в кедах, полосатых колготках, юбке и пальто Я не понимаю, чего она хочет. Она переходит на английский и спрашивает, всё ли в порядке и что я здесь делаю. Не слишком дружелюбно отвечаю, что ищу своего деда. Она ненадолго задумывается и затем говорит: «I have seen an old man walking down the street back there. Maybe it’s him?»[64] Я смотрю ей в глаза,