Раны Армении - Хачатур Абовян

Бог да укрепит престол русского царя, от его державы все, что угодно, у нас есть; яйца змеиного захочу — и то найдется.

Агаси ни разговоров, ни бесед — ничего не слышал. Он устал с дороги. Холод его пронял, а потом и жар в помещении подействовал. Вес это его одолело и, приклонив голову к стене, он сидя спал.

Все же сидевшие кругом разглядывали его: что бы ни говорилось, даже улыбка не появлялась на его лице. Правая рука его лежала на коленях, левая, ослабев, отвисла в сторону. Многие думали, что это он с дороги да от холода. Покрывать его ничем не нужно было — в саку было жарко, как в бане.

Гости не приметили, что несколько тюрков из того же села, смешавшись с толпой, тоже вошли в дом. Многие из них понимали по-армянски. Усевшись по разным местам, воровато, они жадными глазами глядели на шашки и ружья приезжих и скрежетали зубами — видно, жалели, что не повстречали их где-нибудь в степи и не ограбили всего этого добра.

Агаси был весь в поту. Испарина, как облако, застлала ему глаза и брови. Цвет лица его менялся ежечасно. Он то разговаривал сам с собою, то поднимал руку, расправлял мышцы и опять впадал в сон.

Более всего удивляло всех то, что гостей было всего шесть человек, а оружия и доспехов привезли они на добрых двадцать.

В недоумении стояли они кругом и разговаривали, как вдруг Агаси закричал:

— Оттяни шашку, страж ада, — вытяни шею! Отец-джан, куда это ведут тебя?..

Сказал, вскочил с места и побежал к шашке.

Сельчане, расталкивая друг друга, высыпали на улицу. Кто крестился, кто шептал: господи, помилуй!..

Успокоившись немного, стали прислушиваться из-за дверей. Убедившись, что он умолк, осторожно вошли опять и робко сели.

Но кто теперь мог бы заткнуть им рот? Все хотели непременно знать, что случилось.

Товарищам Агаси волей-неволей пришлось рассказывать. Пока речь шла о начале дела, все было ничего, подобных вещей немало приходилось слышать, но едва дошли до того места, как они порубили врагов, как те бежали, — сто уст вскричали зараз:

— Молодец, Агаси! Молодец! Доброй крови, — удалой армянин таким и должен быть. Вот уж масленица, так масленица! Ну ребята, чего ждете? Готовьте еду, стелите скатерть, ангел праотца Авраама[163] пожаловал к нам. Да я за такого удалого парня душу отдам. Молодцы, ребята! Врагу так и следует мстить. Видите, ребята, — обратился он к своим сыновьям, — вот каким должен быть храбрый молодец, а вы все дома сидите, хлеб жуете. Молодцы, ребята, что своего старшого так сберегли! А собака тоже тут?..

И взрослые мужчины и молодые парни со всех сторон бросились к Агаси — поцеловать его в руку, в лоб, но старшина не допустил, чтобы его разбудили. Остальных так прижимали к груди, что казалось, готовы живьем их съесть.

— Благословенно молоко матерей ваших, благословенна земля, вас породившая! Вот таким и должен быть настоящий молодец. А не то, коль укоротишь язык да нагнешь голову, как раз на шею тебе сядут, мозги выцедят, глаза выколют, все потроха из тебя выпустят… — говорили со всех сторон.

Раздались саз и зурна, — тогда только Агаси открыл глаза и в таком изумлении смотрел по сторонам, точно вот-вот на свет родился. Хотел было он опять глаза закрыть, но люди так на него набросились, что чуть ногами не затоптали. Не то что лицо, — полы одежды его целовали. Таким образом и он оказался в их кругу, и они до вечера, пока не началась всенощная, кутили, да так, что надо бы лучше, да нельзя!

Скорехонько и на селе об этом узнали, и уж кто угодно вваливался в дом, — увидеть Агаси, исполнить заветное свое желание. Словно на богомолье шли.

Старшина послал в Караклис к князю сообщить о происшедшем. В ответ пришел приказ явиться к князю через несколько дней Агаси самому.

Памбакские тюрки опечалились, а армяне окрылились, — подняться с земли да и летать!

Масленая прошла, наступил великий пост. Когда Агаси с двадцатью-тридцатью всадниками въехал в Караклис, весь народ караклисский вышел навстречу — поглядеть на него. Тысячи уст его превозносили, кричали: — «Молодец!..»

Князь Саварзамирза очень его обнадежил, ласково обошелся с ним и даже обещал как-нибудь замолвить за него словечко сардару — они были между собой большими приятелями. Приказал дать им все необходимое и хорошенько смотреть, чтоб им никто не причинил вреда. Да разве ж памбакские-то армяне умерли? Кто же мог им вред причинить?

Так всю зиму напролет всех тридцать всадников и водили из села в село и по целым дням, а то и неделям угощали, так что они уж в конце-концов устали совсем.

Храбрые лорийцы[164] тоже, как узнали, что они неподалеку, успокоиться не могли, хотели непременно зазвать их к себе и принять. Около месяца пробыл Агаси и тут.

Чистосердечие этих славных людей, их искренняя любовь, отменный воздух и вода тех мест, наконец, надежда, поданная князем, вернули Агаси к жизни, на сердце у него полегчало.

Он стал опять говорить, беседовать, слушать, однако печаль не переставала ложиться тенью на лицо его и омрачать взор, как черная туча. Нередко он вздыхал, — тогда камни и земля плакали. Когда он улыбался, уста его похожи были на увядшую розу, — только оживится она от росы, как опять уже вянет, поникает.

Частенько видели: сидит он на камне или прислонясь к скале, глаза устремлены на ущелье, на реку, рукою подпер он голову, а то лежит где-нибудь на боку возле потока, развлекает себя, играя с кустами, с травой, с цветами, с водою — и плачет.

Порою, когда вскрикивал он вдруг — «Назлу!» или называл имена родителей, — горы и ущелья вторили ему, горько рыдая. Поскольку сам был он печален и удручен, ему казалось, что у людей нет сердца, раз они могут радоваться, веселиться, потому-то горы и ущелья стали друзьями его печали. Как тосковал он по отцу с матерью, как стремился душой к сестрам и братьям, как всецело горе полонило его сердце!

Глядел он в сторону Еревана, но в той стороне и дымок даже не виднелся, ни одна гора знакомая не подымалась, — ничто не могло хоть немного облегчить его сердце.

В это время случилось ему как-то собрать товарищей и отправиться на охоту. Проехали Гамзачиман[165] и Чибухлу[166], Доехали до Гарниярага[167], и тут представился глазам его Масис. Агаси махнул товарищам рукой, чтоб они отошли в сторону, сам сел под кустом, положил голову на камень и весь в слезах и тоске пропел такую песню:

По горам-долам, по сухой землеБрожу, сижу, гляжу на реку,Рука на груди, головой к скале,Хочу слезами залить тоску.А тучи кругом сошлись, собралисьЛюбуюсь тобой, мой сладкий Масис.Слезою горючей насквозь прожжен,Гляжу на тебя, в кремень обращен.Родимые, дом, — далек я от вас.Гляжу я на месяц — и вас люблю.Увижу ли вас, настанет ли час?Когда ж я лаской печаль утолю?Когда ж, родные, вас обниму,К лицу дорогому лицо прижму,Колени в колени ваши уткну? —За вас, родители, смерть приму!Глаза на дорогу я проглядел,Возьмется ли птица в выси кружить, —— Не с вестью ли, вестник, ты прилетел?Промолвлю — и снова начну тужить.Живы ли вы? Тоской изошли?Плачете ль вы, что пропал ваш сын?Иль уж спите в лоне земли,—А я страдаю, взываю один?Достоин ли я ваших нежных чувств,Благословенья святых ваших уст?Старик-отец, несчастная мать,Придет ли мир мне помощь подать.Святое родительское молоко!Пресветлые руки, сладкая речь!Когда ж удостоюсь вкусить покой,Рядышком с вами в могилу лечь?Счастливые дни! На лоне родном,Приоткрыв глаза, вам припав на грудиНа ваших руках, в подушку лицом,Как сладко бывало играть, уснуть!..Счастливые дни! В саду деревцо,И люлька моя, и вы надо мной:Целую святое ваше лицоИ сладостно сплю под напев роднойГде тень? Зеленый где бережок?Трава, цветы, долина, лужок?—Чтоб мог я, резвясь, веселить сердцаВозлюбленной матери и отца.Заплачу — слезы в глазах и у вас,Засмеюсь — уж вы зовете тотчас:— Агаси мой, джан, подойди скорей,Ненаглядный мой, свет жизни моей!Ах, эти слова — живые огни,Сжигают они все нутро насквозь.Зачем умереть в те светлые дниПод кровом родимым мне не пришлось?Тоскую теперь по горсти земли, —В волне ль утону, с утеса ль паду?Но, увы, без вас, пока вы вдали,Ужели спокойно в землю сойду?Назлу несравненная, друг — Назлу,Лишь вспомню тебя — и не мил мне свет.Назлу моя дивная, друг — Назлу,От мужа прими последний привет.В глубине теснин и в горах, в выси,Сгорает от горя твой Агаси.Лишенный тебя, с любовью к тебеГолубкой сидит на сухом кусте.Я землю лижу, тоскую, горю,Себя до срока тоской уморю.Пусть смерть с холодным крылом придет,Потребует душу и унесет.Из горького света уйду скорей!Мои кости станут пиром зверей.Когда в забытьи над рекой сижу,Закатив глаза, немею, дрожу.Скатиться хочу я в пену реки,Умереть с глубоким вздохом тоски,Пускай волна меня погребет, —Оденет саван из хладных водСтану в выси над утесом нагим,Увижу дома родимого дым, —Но сладостный лик твой навеки незрим,Назлу моя, сладостный друг Назлу,Во власть отдаюсь я смертному сну, —И чудится мне, что в пропасти я,Что будто в бездну уносит меня,Назлу, о Назлу, дышу я едва,Померкли глаза, горит голова.Вдохнуть лишь тебя, и тогда — хоть в адЯ буду спокоен и смерти рад.Тебя, ненаглядная, жду и жду,К могиле везде и всегда бреду.Но что мне могилы искать еще?Могилой — хладное тело мое.Как обещала, меня схорони,Сама приди, детей приведи, —Чтоб их я увидел в последний миг,Сказал бы, пока не умолк язык:— Прощайте, дети, пришел конец,Любимых своих покидает отец.Будете душу отца поминатьПрощайте, милые, — срок умирать.Нет больше отца — берегите мать,По мне приходите поминки справлять.

Всякому известно, что, когда сердце у человека обливается кровью, то ни меч, ни лекарство, ни сон так для него не благотворны, как слово и речь, но особенно песня, заунывное баяти. Потому-то его товарищи отошли в сторону и лишь издали за ним наблюдали, чтоб не случилось с ним какой беды, так как горы и ущелья искали его смерти.