Неприкаянные - Тулепберген Каипбергенов

Айдос сотворил омовение, и вслед за ним сотворили то же и остальные.

Старший зодчий сказал:

— Прежде чем класть камень, нужно очертить границу города. Для этого достаньте тысячу кулашей веревки и пятьсот кольев. Нарубите их высотой в два локтя, шириной в пол-ладони.

Напугались аульчане. Если для обмера только требуется тысяча кулашей веревок — а кулаш это не шаг воробья и не размах его крыльев, это размах рук человеческих, — то сколько понадобится камней? Тысячу тысяч. Боже праведный!

Однако делать нечего. Взялись строить город, о ногах и о спине не думай.

— Веревка и колья будут завтра, — пообещал Айдос. — Камень же первый надо положить сегодня. Великий мастер, глазом прикиньте место и укажите перстом: здесь!

Зодчий улыбнулся. Наивным показалось ему желание бия. Колдовское было что-то в этой почти детской затее. Вроде ворожил бий на песке: будет или не будет город. Положат камень сейчас, значит, будет. Хочет увидеть цитадель сейчас. Глаза его горят какой-то неземной страстью, радостью ожидания горят. Умрет, если не положат камень. Так пусть положат.

Старший зодчий протянул руку и показал на тропу, что вела из аула на тырло Доспаново. Здесь должны были стать южные ворота, Хивинские ворота. Зодчий вкладывал в свое решение особенный смысл. К Хиве, владычице этих земель, обращались створки будущих ворот, и камень говорил об этом.

Не угадали мысль зодчего старики, не угадал этого и сам Айдос. Ему необходимо было место для камня, а какое оно и куда глядит — не интересовало вовсе.

На склоне холма лежал огромный валун. Десятки рук ухватились за него, столкнули с места и покатили вниз. Воинственными возгласами сопровождали старики этот спуск, будто не город закладывать собирались, а шли в наступление против невидимого противника.

Камню не давали остановиться. И когда склон кончился и легло впереди ровное место, камень все равно катился и катился.

— Здесь? — спросил зодчего Айдос.

Зодчие стояли на холме и наблюдали с веселыми улыбками за игрой бия. Затея с камнем казалась им всего лишь детской игрой взрослых степняков.

— Здесь, — ответил старший.

— Притопчите траву! — приказал степнякам Айдос. — А лучше вырвите ее с корнем.

Старики бросились выполнять распоряжение старшего бия. В какие-то минуты было очищено место шириной в два кулаша и длиной в три кулаша. Траву сложили стожком у обочины тропы: пройдет вечером скот, полакомится.

— Да благословит нас бог! — сказал Айдос. Старики снова ухватились за камень. Перекатили

его на очищенное от травы место и, покрутив, установили так, как велел старший бий: узким краем на юг, широким на север.

— Кол дайте! — потребовал Айдос.

Кола не было. Не было обычной палки, которая сгодилась бы для дела.

— Принеси свой посох! — обратился Айдос к стремянному. Знал старший бий, что хранит Доспан пастуший посох.

Замешкался Доспан. Не хотелось ему расставаться с тем, что было дорого сердцу.

— Неси!

Побежал Доспан в свою мазанку и через какую-то минуту вернулся с посохом.

— Втыкай рядом с камнем!

Воткнул Доспан посох в землю. Не без труда воткнул: земля-то у тропы твердая, прибитая копытами. Но приняла все же она посох пастуший: чувствовала, что не простои это посох, что суждено ему стать отметиной великого дела.

Айдос снял с себя поясной платок, развернул, привязал уголком к посоху, и ветер тотчас подхватил цветной шелк, заиграл с ним, как с крылом птицы. И весело вился он над степью.

27

Всего лишь камень положил Айдос на краю своего аула, и стук-то камня был негромок, но степь этот стук услышала и заволновалась:

— Айдос строит город каракалпаков. Удивились степняки: ханство, что ли, будет? Слова,

оказывается, не просто произносились Айдосом. За ними дело началось — и какое дело! — невиданное.

Прежде чем долететь до дальних аулов, новость заглянула в Кунград, в ханский город Туремурата-суфи. И заглянула странным образом — из Хивы.

В этот день в Кунграде был базар. По пятницам там всегда собирался торговый люд из ближних аулов и кишлаков. Везли в Кунград всякую всячину. Народу собиралось тьма-тьмущая, не протолкаться ни пешему, ни конному. Уважаемый человек пускал впереди себя толкалыциков, которые, сидя на ослах или лошадях, пробивали хозяину дорогу криками: «Берегись! Берегись!» И не только криками — мордами ослов и лошадей, кулаками, если надо — плетью тяжелой расчищали путь.

Сквозь такую толпу и с такими же криками пробиралась свита Туремурата-суфи к городским воротам. Толкалыциков у него было больше, чем у самого знатного кунградца. Он ведь считал себя ханом, а хан не хан, если впереди и сзади его меньше тридцати сопровождающих. Эти тридцать джигитов хором орали: «Берегись!»- и хлопали зазевавшихся кунградцев плетками по головам.

— Дорогу хану!

— Дорогу великому суфи.

В белоснежной чалме, как и подобает воину ислама, на белом коне, как и подобает правителю города, Туре-мурат плыл над толпой, и она шарахалась в разные стороны, уступая дорогу мудрейшему из мудрых, могущественнейшему из могущественных. Так именовался теперь правитель Кунграда.

За воротами базарного люда поубавилось, а аскеров — вооруженных джигитов — прибавилось. Они сновали по дороге, осматривали идущих в город, дознавались, откуда те прибыли и какой товар несут. После нападения на Кунград хивинского войска Туремурат-суфи утроил бдительность. Всех, кто появлялся у стен города, обыскивали, допрашивали и, если путник вызывал подозрение, сажали в зиндан. Боялся суфи лазутчиков Мухаммед Рахим-хана. Боялся нового нашествия хивинцев.

Вдоль дороги, через каждую тысячу шагов, стояли двое-трое стражников. Их кони паслись рядом. И если случалась опасность, один из стражников вскакивал тогда в седло и несся в город поднимать тревогу.

Туремурат-суфи лично проверял посты, выезжая утром на дорогу, ведущую к Хиве. Во время таких поездок правитель знакомился и с ходом военных занятий. В трех верстах от Кунграда Бегис готовил джигитов к будущим сражениям. Война-то должна была вот-вот начаться. Не успокоился хивинский хан на том, что разорил Кунград и заставил суфи прятаться в дальних степных аулах. Жив был Туремурат, а живой враг и из пепла восстанет. Значит, надо убить его.

Первый же пост объявил правителю, что ночью джигиты задержали человека, скакавшего в Кунград, и нашли у него в хурджуне камышинку, заклеенную с двух сторон тыквенной корой. Что внутри камышинки, стражники не знали, но думали, что она не пуста.

Туремурат-суфи разломал камышинку и убедился, что она действительно не пуста. В камышинку был вложен листок бумаги, исписанный сверху донизу мелкими буквами.

Написано на бумаге было вот что:

«Душа моя, Туремурат!

Тревога, которая должна родиться в твоем сердце при виде этого письма, пусть уляжется. Не с черной мыслью я обращаюсь к тебе, а со светлой. Не грозит тебе опасность со стороны Хивы. Хан собирается в поход, только не на Кунград, а на каракалпакские и казахские аулы. Хочет усмирить их и переселить на эту сторону горы Борши, сделать дикие табуны степняков, грызущихся между собой, покорными, накинуть на них узду. Взнузданный конь, сам знаешь, удобен и в упряжке, и под седлом. С этой целью решил хан поставить город между Хивой и Жанадарьей как защиту от северных недругов Хорезма. Город уже заложен и назван именем Айдоса — Айдос-кала. Станет этот город и защитой от тебя, дорогой Туремурат. Видит хан, что ты собираешь вокруг себя этих безродных и беспутных степных коней, ханство создаешь степное, и спешит опередить тебя. Не дай осуществиться этому. Будь первым. Кто выступает первым, того надо догонять. Конь же твой резв, душа моя, нет ему равного на всей земле междуречья, отпусти повод, дай ему волю.

Приснился мне сон, душа моя. На вершине могучей чинары сидел ты в парчовом халате победителя. Под твоими ногами распластался мир с его степями, морями, реками, с его городами, аулами, с его дворцами, мечетями. И мне было радостно за тебя, твое величие наполнило мое сердце гордостью. Находиться у ног великого брата — счастье.

Дай сбыться этому сну, душа моя. Поторопи коня удачи своей, зажги звезду счастья!

Твой брат по крови

Ходжамурат».

Суфи прочел письмо, свернул его и спрятал за поясной платок.

— Кто видел эту бумагу? — спросил он стражников. Их было двое: один тощий и чернолицый, будто его неделю держали над дымным костром; второй — тоже темнолицый; но его, должно быть, держали всего один день, и лицо не успело как следует почернеть.

— Я не видел, — ответил чернолицый. — Клянусь. Он приложил острие копья ко лбу и тем выразил свою готовность принять смерть, если слова его окажутся лживыми.