Алексей Федорович Лосев. Раписи бесед - Алексей Лосев

А. Ф. мне: посидим немного, потом смоемся. Аза Алибековна, кажется — у меня не записано, — читает гекзаметрический акростих «Д. Д. Благому славу поем»: «Благо и честь воздадим юбиляру за труд неустанный… Создал учебник, что стал ариадниной нитью Людям, вступившим едва в лабиринты науки… Он не стареет, как дуб пышнолистый…» Кто-то уверен, что Тредиаковский мог бы сказать Благому: «От побежденного учителя…»

Борис Михайлович Филиппов, директор дома литераторов: «Представители семидесятилетней молодежи Вас поздравляют. Но почему мы празднуем не в нашем большом зале? У Вас широкий круг читателей». Лорышкина-Копырева с кафедры русской литературы педагогического института им. Крупской: «Вы отдаете сердце воспитанию трудовых масс нашей страны; Ваше мудрое слово о великой нашей русской литературе…» Виктор Осипович Перцов поздравляет Благого тоже от лица семидесятилетней молодежи. Ильенко из Издательства детской литературы дарит издание «Руслана и Людмилы» с Палехом. Доцент Самаркандского университета Галина Наумовна Медведева вручает Благому узбекский халат; а тот кажется и до этого всегда уже носил среднеазиатскую тюбетейку. Николай Петрович Балашов от «Известий Академии наук» декламирует: Благой разработал понятие закономерности литературы, совершенно оригинальное, потому что на западных языках даже такого термина нет; Благой кроме того великолепный текстолог, ему принадлежит лучшее в мире издание классика, «Вечерних огней» Афанасия Афанасьевича

Фета, и первоклассная работа о нем, «Мир как красота»[127]. Поздравляют от музеев Маяковского, Тютчева; Константин Федин; Виталий Михайлович Озеров; многие из Харькова; Сергей Михалков, председатель Союза писателей, опровергающий хронологию: «Всё врут календари».

А. Ф. обратился к юбиляру на латыни: Doctor magnifice, virtutibus praestans admodum, re philologica pulcherrima peragens, industrissime, gratulo!.. Semper tecum, sagacissime, prudentissime! Один раз вместо латинского et сказал немецкое und.

А. Ф. не помню по какому поводу сказал в связи с темой Софии: «Своя ноша не тянет».

25. 2. 1973. Скрябин был талантливый как Ницше. Тоже, как Ницше, стал профессором[128] и бросил. Потому что время нет для сочинения своих произведений, которые настолько сложны в сравнении с классическими.

Бывает, человек сам играть не умеет, но может научить других. Это особое отношение к музыке. У исполнителей, наоборот, нет возможности преподавать; у них же там страшный труд, надо по 10 часов в день играть чтобы стать хорошим пианистом.

Мой «Античный космос» в ФБОН написан.

Paly (?), один ученый 70-х годов 19 века, считал, что эпос Гомера позднего происхождения, причем текст двигался вплоть до времени Александра Македонского. Поэтому у Гомера находят мысли, которые только у досократиков могли быть. Поздние и теоретические представления. Я тоже представил бы Гомера прямо как догматическое богословие. Но у Paly, наверное, здорово сделано.

Я занимался эпиграфикой у Новосадского. Два года на нее угробил, получил пять, с тех пор 50 лет не пришлось этим заниматься. Олег Широков другое дело, он диалектами занимается, ему эпиграфика нужна.

19. 3. 1973. Благой лучший специалист по Пушкину. Благой хорошо относится ко мне, печатает мои статьи по символу, бывал у нас раза два-три после защиты диссертаций. У меня с ним отношения приличные, даже теплые. Большевистский несколько, но умеренно. Кое на кого наступал, его многие не любят. Лучший литературовед. Ну, кого еще назвать? Храпченко? Да это ерунда. Поспелов? Да нет… А Благой и книги печатает, личность высокая и почтенная. Давит всех, его и поэтому не любят. Но он и не нуждается в особой поддержке, сам всё делает.

Мой юбилей? В 1967 году намечался 75-летний; тогда Василенко был, назначил комиссию. Теперь другое, теперь не то. О моем юбилее не слышно, а уже бы пора рассылать приглашения. Я был бы рад произнести слово, но едва ли удастся.

Шаляпин не только бас, а великий драматический актер. Петров[129] так не мог. У Шаляпина такой серебристый бас сохранился до 67 лет, он же не курил и не пил. А теперь басы, Михайлов например, — в 40 лет уже гудит как в бочку; настолько пропитые басы. Бывало, слушаем Михайлова, и как в пивную бочку. Наверное, пропил.

Но у Петрова не хуже голос чем у Шаляпина. Пел под стать Шаляпину — минус драма. Драматический элемент ввел Шаляпин. Реформировал в корне оперу. Во время исполнения все подчинялись ему. Шаляпин был своенравный, вздорный, но все его требования были высокохудожественные. На него писали жалобы, но Шаляпина не удаляли, администрация была всегда за него.

Теперь есть еще один Петров, Иван Иванович, его настоящая фамилия Краузе, бас замечательный, густой, низкий. Но игра конечно слабая, оперная. А голос чудный. Он взял себе такое имя в память Петрова 19 века [130] и моего Петрова.

Шаляпин всех забивал. Но Петров прекрасно выполнял все шаляпинские роли — прекрасный, мягкий, сильный, проникновенный голос. У него отнялась нога, ну, наверное, на нервной почве. Он дал обет петь по пятницам стихиры в храме: «Разбойника благоразумного о едином часе раеви сподобил еси, сподоби и мене, грешнаго, раеви и спаси». Когда он пел, в церкви оказывалась масса

народу, когда он кончал петь, все уходили. Митрополит Макарий заметил, что приходят слушать актера. Митрополит видит, что приходят слушать накрашенные и надушенные дамочки; иначе бы и не заметил. Сразу же официально было объявлено: «По приказанию его преосвященства митрополита Макария запрещается петь Петрову стихиру в четверг». Что тут началось в газетах! Стали костить всех (кроме императора; Николая II и Александру Федоровну нельзя было хулить), поднялся шум, вопль; и все атеисты тоже восстали. Петров все же нашелся, стал петь в маленьком храме, не в храме Христа Спасителя. Там он до смерти пел, исполняя обещание, которое дал Богу за исцеление ноги. Пел прилично, не актерски, я слышал; не театрально, а благоговейно (на «днесь будеши со Мною в рай»).

Я подробно не знаю твоей духовной жизни, но подозреваю, что она у тебя интенсивная.

14. 4. 1973. Аза Алибековна: «Володя бросается из стороны в сторону, как Алексей Федорович». А. Ф.: «Слушай, Володя (сияет), они же не понимают, что это одно и то же. Аза ведь не понимает, что языкознание, Николай Кузанский, Диоген Лаэрций — это всё одно и то же».

19. 4. 1973. Лосевское «иррелевантное» — это сфера незавершенного, несделанного. Здесь мы вне уютного детерминизма, предопределенности. Всё на наш страх и риск, в нашей свободе (а ее не знаем и не хотим). Эта сторона есть собственно мир, он раздвинут и непрестанно поддерживаем юностью, «эоном».