Криминальная история христианства - Карлхайнц Дешнер

Однако этот государь, похороненный в гробнице апостола и провозглашенный восточной церковью святым — как, конечно, всякий такого пошиба и на Западе, например, Карл, (саксонский - вероятно, не только — мясник), Генрих II «тысячи провозглашенных святыми преступников» (Гельвеций), — однако, этот св. Константин, не проигравший ни одного сражения, «человек войны» (Прете), «совершенное воплощение «солдатчины» (Зеек), вел одну войну за другой, которые характеризовала, по крайней мере частично, «ужасная жестокость» (Корнеманн) не позднее лета или осени 306 г против бруктеров, сначала на римской, потом на их собственной территории. В 310 г снова против бруктеров, чьи деревни он сжег, чьих пленных он велел растерзать живыми. В 313 г против франков, племенные вожди поплатились жизнью. В 314 г против сарматов, которые укрощены уже при Галерий, теперь он становится «великим победителем сарматов» (Sarmaticus Maximus). В 315 г против готов (Gothicus Maximus). В 320 г сын Крисп побивает аллеманов, в 322 г он сам еще раз сарматов. Он захватывает богатую добычу и угоняет бесчисленных пленных на римскую землю как крепостных. В 323 г он побеждает готов, причем каждого, кто им помогал, он приказывает сжечь живьем. Кто уцелел, — снова отправляется в плен. Новый титул «Gothorum Victor Triumphator». Новое начинание ежегодно праздновавшиеся с 4 до 9 февраля «ludi Gothici»[123] (ср. «Франкские игры» — стр. 189). В свое последнее десятилетие Константин часто сражается в дунайских странах, уже пытается выступать по отношению к ним как «миссионер» (Крафт), наносит германцам поражения, которые сказались «вплоть до их религиозной истории» (Деррьес). В 328 г. он подчиняет готов в Банате. В 329 г Константин II уничтожает войско аллеманов почти полностью. В 332 г отец и сын побеждают при Марцианополисе готов еще раз, чьи мертвецы, жертвы также голода и мороза («fame et fngore» аноним Валезиан), насчитывались сотнями тысяч, среди них, вероятно, много также женщин и детей. «Великий победитель готов». Даже в год своей смерти «создатель христианской мировой империи» (Дельгер), особенно подталкиваемый клиром Армении, интенсивно снаряжается против персов, которых он хочет победить в недвусмысленно крестовом походе, с множеством военных епископов, переносной культовой палаткой, литургическим реквизитом.

Принципиально это тоже не было новым, напротив, религия издавна связана с войнами Везде имелись боги войны и сражались по их приказанию, с их одобрения. В Индии священник сопровождал полководца Германское войско часто собиралось в священной роще и несло в сражении культовые символы, германцы имели даже вооруженных священнослужителей в войсковом сопровождении и не находили «ничего удивительного в этом даже в христианское время» (Андерсен Денцлер). Очень уважали религию и войне римляне. Их бог войны Марс имел храмы на Марсовом поле, на Аппиевой дороге, в цирке Фламиния, один как Ультор («Мститель») на Форуме Августа. В марте и октябре, очевидно, к началу и концу кампании, отмечается праздник Марса, военные горны (23 марта и 23 мая) чистятся, лошади тоже освящаются Салии — танцующие священники, исполняли сакральный танец, один из их щитов падал прямо с неба, с Carmen Saliare[124] они взывали к ногам — подобно тому как полководец перед военным походом должен был с криком «Бодрствуй, Марс» потрясать «копьем Марса» Еще большую роль играла религия в войне у иудеев, чей «Завет» как раз христиане и приняли (стр.105 и след.), конечно, вначале не приняв его воинственного рычания.

Ориген, крупнейший теолог раннехристианского времени, вполне убежден, что христианин, понимающий Ветхий Завет буквально, должен «покраснеть» перед лицом столь многих «тоньше и разумнее действующих человеческих законов, хотя бы римских или афинских» Воинственные части Библии Оригену кажутся объяснимыми лишь с точки фения Войны духа Иначе, полагает он, апостолы никогда бы не «передали зти книги евреев ученикам Христа для чтения в церквах» «Мы пришли, послушные призыву Христа преломить копья и перековать мечи на орала. Мы никогда больше не обнажим меч против какого-либо народа и учим больше не воевать.

В конце концов синоптический Иисус выступает как не-боец, как пацифист, он свободен от шовинистических инстинктов, от властных амбиций. Никогда он не разрешает внедрять «Благую Весть»[125] огнем и мечом. Напротив, он отвергает всякое насилие, предлагает отказ от противодействия, героизм терпения, а не самоутверждения. Он даже требовал воздавать за зло добром.

В Новом Завете христиане должны брать лишь «щит веры», «шлем спасения и меч духовный, который есть слово Божие». И в соответствии с новозаветным запретом убийства в христианстве в течение первых трех столетий нигде не разрешалась военная служба! Юстин, Татиан, Афенагор, Тертуллиан Ориген, Киприан, Арнобий, Лактанц, сколь ни различны они человечески и теологически, становились ли они «еретиками», обвинены ли были в «ереси», оставались ли «правоверными», все они не уставали возвещать миру ненасилие. Они все уверяют, подобно Афенагору, что христиане «своих врагов не ненавидят, но даже любят их даже благословляют и молятся за тех, кто домогается их жизни, чтобы они «побитых не били вновь, ограбленных не судили» «Таким образом, мы ни в коем случае не должны оказывать сопротивление», — так комментирует св. Иустин Нагорную проповедь Император не мог быть христианином, христианин никогда не мог быть императором Тертуллиан жестко противопоставляет христианский долг и военную службу, божественную и человеческую присягу, «ратный символ Христа и ратный символ Дьявола, стан света и стан мрака». Он называет военную службу «невыносимой» и объявляет любую униформу «у нас запрещенной, так как она есть знак неразрешенной профессии» «Как можно вести войну, более того, быть в мире воплощением солдата без меча, что Господь отнял?» Именно он «разоружил Петра и тем самым отнял меч у каждого солдата». Климент Александрийский доходит до отклонения военной музыки (подобно — по другим основаниям — Альберту Эйнштейну, согласно которому всякий, охотно шагающий в ногу, получил «свой мозг по недосмотру») Отвергали теологи также любую необходимую оборону и смертную казнь, — Ветхий Завет требовал ее даже за прелюбодеяние, за гомосексуализм, «нецеломудренного» зверя (стр. 67).

Даже охотники по церковному определению римского епископа и св. Ипполита (в третьем веке второй по старшинству, которых мы знаем) должны отказаться от охоты или перейти в другую веру Запрет убийства считался для христиан именно безусловным «Солдату, который исполняет свою службу при наместнике, скажи, чтобы он не совершал никаких казней», — учит Ипполит в своем «Апостольском размышлении» «Кто силой меча или насилием держит город, кто властвует, того отставь или дай ему отпор. Если солдат захочет стать кандидатом на крещение или верующим, то дай ему отпор, потому что он презрел Бога» Итак, последовательно они были против убийства человека, все равно по какой причине и по какому праву на поле битвы, при самозащите, в цирке или решением суда.

Нельзя одновременно подряжаться Богу и человеку, развивает мысль Тертуллиан, «нельзя служить обоим, Богу и императору». Конечно, язвит он по поводу одного христианина на государственной службе допустим, что он сможет когда-нибудь занять высокий пост, не принося жертвы и не способствуя жертвам, не отдавая управления храмами, не подсчитывая храмовых сборов, не устраивая спектакли и не председательствуя на них, допустим, что он не займется никаким торжественным оглашением, не издаст никакого эдикта, не будет клясться богами, «что он как обладатель судебной власти никого не приговорит к смерти или поражению прав (neque indicat de capite alicuius vel pudore), — можно отделаться денежным штрафом, — что он не позволит ни (в последней инстанции) приговорить, ни предварительно (neque damnet neque praedamnet), что он никого не закует в кандалы, никого не запрячет в тюрьму, не подвергнет пыткам, — если это правдоподобно, то нечто такое могло бы случиться» Тертуллиан отказывается от вывода, он с необходимостью следует сам собой.

Афенагор сообщает, что христиане «никогда не решались смотреть на судебную казнь». По их убеждению не было «никакого большого различия наблюдать за казнью или самому ее приводить в исполнение, поэтому мы запрещаем зрелище таких сцен. Итак, можем ли мы, кто даже не смотрит, чтобы вас не запятнало убийство или преступление, кого-нибудь убить?».

Это относилось, как сказано, к любому случаю. Тем более, когда убивали массами, проливали кровь множества людей. Поэтому ранняя церковь осуждала «строго войну» (Кадус), считала «любовь и убийство несоединимыми» (Бейнтон). То абсурдное различение послеконстантиновского клира, который после перерождения в государственную и военную церковь, хотя впредь и осуждает убийство в малых масштабах, вдруг славит тысячекратно большее на полях сражения, старая церковь не знала. На улицах подкарауливают разбойники, пишет мученик Киприан, «без сомнения значительнейший африканский епископ III-го столетия, может быть, даже вплоть до Амвросия» (Маршалл), и пираты угрожают на морях, всюду земля пропитана кровью, однако «Если она проливается частно, говорят о преступлении, если официально, — о храбрости Масштаб свирепости — это то, что делает преступление безнаказанным».