Александра Федоровна. Последняя русская императрица - Павел Мурузи

— Когда видишь все эти чудеса здесь, во Франции, то легко понимаешь, почему наша Екатерина Великая хотела любой ценой сделать точно такое же у себя. Ваш утонченный вкус диктует всему миру, он демонстрирует всем, что такое грациозность стиля и его очарование. Такие волшебные архитектурные пропорции! Какое величие и вместе с тем никакой мегаломании. Все так просто, человечно…

— У нас вы не увидите этих тяжеловесных немецких дворцов, — ответил ей польщенный президент.

Александра находилась под таким сильным впечатлением от всего увиденного, что пообещала президенту вновь посетить Париж и его предместья, только инкогнито, когда здесь будет открываться большая Всемирная выставка. Сколько о ней разговоров!

Их визит во Францию завершался грандиозным военным парадом в Шалоне, на берегу реки Марны.

Николай на лошади рыжей масти в казачьей форме объезжал войска. На плацу выстроились войска, шестьдесят две тысячи солдат, — альпийские стрелки, зуавы, спаги (африканские кавалеристы) в своих развевающихся накидках, обычные пехотинцы в красных панталонах. Промчавшийся перед гостями отряд африканской кавалерии поднял облако пыли. Парад закончился проездом Николая на лошади между двумя рядами пехотинцев, которые дружно скандировали в его честь «Да здравствует император!»

Александра увозила с собой самые яркие впечатления о своем путешествии в Париж, а такое большое уважение к ней всего народа настраивало ее на мечтательный лад… Однажды вечером, в Енисейском дворце, она долго любовалась в своих апартаментах знаменитым ковром, на котором была изображена королева Мария-Антуанетта со своими детьми. Когда об этом доложили президенту Феликсу Фору, тот заявил, что французское правительство сочтет за честь заказать для нее копию этого прекрасного шедевра.

Александра испытывала какое-то странное, почти мистическое тяготение к несчастной французской королеве. Она тут же приняла предложение, не скрывая своей радости. Президент объяснил ей, что с удовольствием подарил бы своей высокой гостье и оригинал, но французские законы запрещают передачу кому бы то ни было произведений искусства из национальных музеев.

На следующий же день мастерские Гобеленов энергично принялись за работу. И этот ковер был на самом деле отлично воспроизведен в точности до последней детали, до последнего оттенка цвета, до последней нитки. Позже он был отправлен в Царское Село в качестве дара, служащего залогом укрепления франко-русской дружбы.

Был ли этот ковер каким-то символом? Если и был, — то каким? Какой зов из небытия, где обретается, несомненно, столько людских душ, несчастной австрийской принцессы достиг ушей молодой немецкой принцессы, ставшей коронованной императрицей России?

На вокзале де Бони Николай с Александрой официально попрощались с президентом Республики. Они на самом деле были искренне взволнованны. Слезы поблескивали в глазах царицы. Она заставила первого из французов пообещать ей, что он нанесет им ответный визит в скором времени в Санкт- Петербург, который будет с нетерпением этого ждать.

Вот что написал Николай своей матери по поводу своего возвращения на родину:

«Мы прибыли на германскую границу в 11 часов вечера. Несмотря на позднее время, мы услыхали звуки нашего гимна. После этого появились германские каски, и это было неприятно видеть из окна. На каждой станции во Франции слышалось «ура!» и повсюду были добрые и радостные лица; здесь же все кажется зловещим, неприветливым и скучным. К счастью, уже нужно было ложиться спать. Но утром вся эта картина за стеклом казалась нам еще более гнетущей».

Царица переживала точно такие чувства, что и ее муж. Она пользовалась теми редкими моментами, которые им предоставляло долгое путешествие на поезде в интимной обстановке одного купе, чтобы излить ему свои чувства и высказать свои сокровенные желания:

— Дорогой, мы на самом деле скоро вернемся в Париж? Страна, открывшая нам свое сердце, заслуживает быть нашим другом, заслуживает нащей любви. Ах, если бы мы только могли, как наши дядья, великие князья, жить счастливо и спокойно в маленьком домике, которых мы столько видели с тобой в эти дни! Для чего нам опять все эти тяжкие обязанности, весь этот непереносимый груз ответственности!

Николай, вероятно, гораздо меньше жены верил в то, что император может быть счастливым человеком. Он, бросив на нее самый нежный взгляд и чтобы, видимо, утолить свою печаль, стал ободрять ее:

— Любовь моя, первая наша с тобой обязанность — сохранить себя, и оставаться на том троне, от которого нам обоим приходится так страдать, теми, какие мы есть, двумя неразлучными возлюбленными!

XIII

Возвращение из Франции домой наполняло их сердца горечью меланхолии. Николай так боялся этой чудовищной работы, — управлять страной, которая хотя и была его страной, но все равно была ему так мало знакома. Наступила тревожная осень. Александра все больше времени уделяла совершенствованию русского языка. Ее неистребимая робость заставляла ее быть постоянно молчаливой, скупой на слова. К тому же императорская чета боялась шумных парадов, бросающейся в глаза имперской роскоши, вообшем всего того, что заставляло их выходить из своего укрытия и приниматься играть порученную им роль. Можно сказать, что будь они оба на сцене, то стали бы плохими актерами. Они осознавали почти священную суть своей миссии, постоянно подчеркиваемой православными церковными обрядами, понимали, что только славянская православная вера давала им силы для того, чтобы преодолеть не только их неприязни, не только их страхи, но в каком-то смысле и их комплекс неполноценности, которому, однако, явно противоречило их родовое наследие.

Тем не менее нужно было готовиться к первому зимнему балу 1896–1897 годов, где ей придется танцевать с императором, чувствуя его руку на талии! Несмотря на постоянные советы старой королевы Виктории, которая умоляла ее ни на минуту не забывать о своем высоком положении государыни, Александра смертельно скучала от общения с двором, который проявлял к ней полное безразличие или уважение по принуждению, если только самое банальное любопытство не подталкивало приглашенных дам явиться к ней, чтобы ее поприветствовать.

Ее саму обвиняли в безразличии. Острые стрелы ежедневно долетали до нее из Аничкова дворца. Ни одна из этих придворных дам никогда не задумывалась о том, что молодая женщина, ставшая русской императрицей, всегда вела самую строгую, затворническую жизнь в своей молодости, и никто ее на родине не готовил специально к такому ее высокому нынешнему положению.