Прелюдии и фантазии - Дмитрий Дейч

Всякий раз, посещая отделение, к которому приписан по месту жительства, минуя стеклянную вертушку охранника, Йоав жалеет, что не захватил с собой дробовик.

Однажды он въедет сюда в бронированном бульдозере, круша праздничные колонны с рекламными плакатами, информационные экраны, предлагающие ссуду на самых выгодных условиях, стойки с чистыми бланками приговоров, сейфы и банкоматы, давя галстучных клерков — одного за другим, раскалывая гусеницами небьющиеся стёкла, отделяющие палачей от их жертв… однажды он сделает это. Когда-нибудь. Не сегодня. Однажды.

Счастье

— Я просто хочу, чтобы вы были счастливы! — сообщает пассажирам автобуса г-н Коэн.

— Сядьте на место, — кричит водитель. Автобус делает крутой вираж, и г-н Коэн валится с ног.

Боже мой, сколько в Тель-Авиве сумасшедших! — вполголоса говорит офисная девушка другой офисной девушке.

Обе синхронно покачивают головой и цокают языком. За окном вертится, подпрыгивает и бросается из стороны в сторону бульвар Авиаторов со всеми его парками, автостоянками и длинными блочными домами.

— Я хочу, чтобы вы были счастливы! — кричит г-н Коэн, пытаясь самостоятельно подняться на ноги.

Сердобольный хиппи в латаных джинсах подаёт ему руку, но г-н Коэн сердито отбрасывает её в сторону. Хиппи пожимает плечами и отворачивается.

— А почему вы думаете, что мы — несчастливы? — задумчиво спрашивает строгая дама в длинном платье и парике. На коленях у неё — карманный Танах, выражение лица — соответствующее.

— И в самом деле! — смеётся жилистый мужичок, судя по затрапезному виду — сантехник или гаражный ремонтник. — Я счастлив. Охохо! Я счастлив, и ещё как!

— Дурак! — кричит г-н Коэн. — Тебе только кажется, что ты счастлив!

— А в чём разница? — хитро щурится мужичок. — Я счастлив или мне кажется, что я счастлив, — один хрен с маслом!

— А в том… — пытается найти подходящие слова г-н Коэн, — что это у тебя — ненастоящее счастье!

— Откуда вы знаете? — запевают офисные девушки. Автобус подпрыгивает на колдобине и резко притормаживает на остановке. У г-на Коэна перехватывает дыхание.

— Счастье — это просто хорошее настроение, — вмешивается водитель, принимая у вошедшего пассажира пять пятьдесят.

— Простите? — поднимает брови пассажир.

— Хорошим настроением отличаются имбецилы, — говорит офисная девушка, та, что справа. — Счастье — это когда я точно знаю, почему мне хорошо!

— Ну, мы тоже. могли бы предположить. что знаем. — пытается кокетничать сантехник, но наталкивается на ледяной взгляд и никнет.

Счастье Двери закрываются. Водитель оборачивается к г-ну Коэну: Если вы сейчас же не сядете на своё место, я буду весьма несчастлив!

— Почему? — искренне удивляется г-н Коэн.

— Потому что, — отвечает молчавший до сих пор хиппи, — ему смерть как не хочется отскребать вас от пола — как только автобус тронется с места.

Водитель жмёт на газ, и г-н Коэн падает, как подкошенный.

Болтовня

В этом городе слова человеческие имеют куда больший вес, чем поступки. Порой может показаться, что его населяют говорящие головы, которым из чистого милосердия подвесили несколько дополнительных органов — для поддержания жизнедеятельности и свободы передвижения. Обитателям Тель-Авива не о чем молчать, вся их жизнь сводится к непрерывному словоизвержению: стоит речи прерваться, они тут же погибнут в жесточайших мучениях, и если кому-то из властей предержащих придёт в голову запретить болтовню на улицах, минуту спустя весь город превратится в смиренное кладбище.

Дама с собачками

Она живёт на улице Мендели — в одном из дорогих домов с подземной стоянкой. В любое время дня и ночи, в любую погоду выходит на люди в линялых шортах и грязно-белой футболке с длинными пятнами пота под мышками.

Одним росчерком — подбородок, шея и плечи: эскиз кубофуту-риста. Грудь и живот. Волосы невозможного жёлтого цвета. Выражение лица напоминает эффект размытия по Гауссу — в фотошопе.

Чухххх-чухххх-чухххх — одышка.

Собачки: пять маленьких юрких тварей, больше похожих на крыс, чем на благородных волков, от которых — как принято полагать — ведут своё происхождение.

Имена их: Йогурт, Хумус, Пицца, Кебаб и Лазанья.

Перед глазами

—...о приснившихся словах? — переспрашивает Маэстро. — Впервые слышу.

Ран от волнения роняет пустую пивную бутылку на пол, и та — как назло — закатывается под столик.

О приснившихся белых медведях могу кое-что рассказать, — продолжает Маэстро Шимон, пока Ран возится под столом. — Бабушка (царство ей небесное) говаривала: если приснится медведь, особенно белый, — выйди на крыльцо и посикай на ветер. Прямо с крыльца… Это, конечно, проблематично — здесь, в Тель-Авиве… И тем не менее.

Он заглядывает под скатерть, пытаясь рассмотреть, что там — в темноте — происходит.

— Извини, — говорит Ран, показываясь наружу, — медведи совершенно ни при чём. Это вообще не похоже на обычные сны. Неужели тебе никогда не снились слова?

— Мне-то?.. — Маэстро понятия не имеет, снились ли ему слова. — Мне такое снилось… что тебе и не снилось! В товарных количествах! Вагоны слов! На всех языках мира!

— Какие?

— Да какие угодно. Сны переполнены словами.

— Ничего подобного! — взволнованно перебивает его Ран. — Сон о словах — нечто совершенно особенное.

Почему ты не хочешь понять?

— Я и в самом деле никак не пойму, — говорит Маэстро Шимон, — почему вам, молодым, не вкусившим ещё…

— …начинаааается… — вздыхает Ран, разливая пиво в бокалы.

— …нет, ты объясни! ну зачем?.. зачем тебе это — слова, сны?.. у тебя вся жизнь перед глазами, вот здесь! Прямо тут! Смотри! — он протягивает полупустую бутылку «Гиннеса», будто пытаясь уверить собеседника, что всю его жизнь, какая ни есть, можно уместить на донышке этой бутылки.

Сеанс

Она входит в примерочную, запирает дверь на щеколду. Заглядывает в зеркало и быстро отворачивается. Освещение не самое удачное. Прямо скажем, сэкономили на освещении. А ведь могли позволить себе — судя по баснословным суммам на ценниках. С чего начать?

Яэль придирчиво рассматривает всё, что успела выбрать, — три платья, повисшие на казённых пластмассовых вешалках. Сливовое шифоновое — от «Marchesa» — так и просится к позапрошлогодним туфлям и сумочке «Jimmy Choo». Чёрненькое с архитектурными слоями от «Oscar de la Renta». И атласное — от «George Chakra», с рукавами из стразов, — покамест неясно, куда надеть, но уже понятно, что без него — как без рук.

Если купить всё это, до конца месяца придётся жить впроголодь. Так не пойдёт, дорогуша. Умерь пыл. Выбери что-то одно.

Яэль медленно раздевается, стараясь не смотреть в зеркало. Нужно обязательно сказать им всё, что я об этом думаю, как бы между прочим, вскользь… Мол, освещение у вас в примерочной… как в покойницкой.

Как прикажете мерить (а главное — наслаждаться процессом), учитывая подробности обстановки? Бред.

Можно даже небольшой скандальеро устроить. Или — большой, по обстоятельствам.

Из-за двери — голос молоденькой продавщицы (та ещё сучка!): у вас всё в порядке? Помощь не требуется?

Всё в порядке. Тускловато немного (ага, здесь требуется пауза, как бы — сомнение, неуверенность).

Тускловато? В каком смысле?

Ничего не вижу! Хоть глаз выколи…

Продавщица приносит искренние извинения (увы, скандал откладывается — до лучших времён) и передаёт настольную лампу — в проём между низким потолком и дверной створкой.

Если что, зовите… Розетка под зеркалом.

Мило.

Яэль нажимает на кнопку и направляет узкий раструб на себя — снизу вверх. Как на сцене. Лица не видно — лицо должно остаться в тени, но всё остальное…

Она поворачивается перед зеркалом и подставляет лучу обнажённую грудь. у х ты! Довольно откровенно. Впрочем, они это любят. Им понравится. Световой конус стремительно падает вниз, будто взгляд, принадлежащий робкому ухажёру: на мгновение позволил себе увлечься, но — опомнился и отпрянул.

Пальчики на ногах. Кожица — нежная, как у новорожденного.

Рельеф лодыжки.

Лучик медленно ползёт вверх, то и дело останавливаясь, будто спрашивая у неё разрешения.

Яэль делает вид, что не догадывается о его присутствии: бровки домиком.

Свет касается коленей, и — вот удивительно! — она осязает живое тепло, хотя прекрасно знает, что это невозможно — лампа не настолько сильна, чтобы чувствовать её на расстоянии, кожей.

Снаружи раздаётся выразительное покашливание. Следом — осторожный стук в дверь.