Ходячие мертвецы Роберта Киркмана. Нисхождение - Джей Бонансинга

Сумерки практически сменились темнотой, со всех сторон слышались стрекот сверчков и кваканье древесных лягушек. Уэйд Пилчер и Марк Аброгест впопыхах возились с кнопками и переключателями небольшой системы оповещения, оставшейся еще от старых евангельских представлений, во время которых Иеремии приходилось пользоваться микрофоном, чтобы его услышали все старики в инвалидных креслах, сидевшие в задней части шатра. Размером с небольшой осушитель, работающая на батарейках система «Хиткит» представляла собой помятый усилитель с громкоговорителем наверху и удаленный приемник в задней части корпуса. На нем как раз загорелся зеленый огонек, и сквозь треск в динамике донесся голос проповедника:

– …И В ЭТОТ СВЯЩЕННЫЙ ВЕЧЕР МЫ ПРОСИМ ТЕБЯ ПРИНЯТЬ ВСЕХ ДЕТЕЙ ТВОИХ, СОБРАВШИХСЯ СЕГОДНЯ ЗДЕСЬ, В ТВОЕ БЛАГОСЛОВЕННОЕ ЛОНО…

Жутковатый, резкий голос проповедника эхом разнесся над лесистыми холмами и отозвался далеко за речкой Элкинс и за Дриппин-Рок-роуд, скользя по ветру, подобно крику ночной птицы. Уэйд и Марк переглянулись. Марк кивнул. Уэйд всмотрелся в темно-зеленую даль лоскутных полей, на которую постепенно опускалась фиолетовая завеса тьмы. Он поднес бинокль к глазам и принялся изучать окрестный ландшафт, слушая, как голос проповедника отражался от далеких холмов, сзывая стадо, подобно собачьему свистку.

– БОЖЕ ПРАВЕДНЫЙ, МЫ ГОТОВЫ ПРИКОСНУТЬСЯ К ПОДОЛУ ТВОЕГО ОДЕЯНИЯ. МЫ ГОТОВЫ. НИСПОШЛИ НА НАС СВОЮ БЛАГОДАТЬ, КОГДА МЫ ПРИМЕМ ЭТИ СВЯТЫЕ ДАРЫ…

Громкий голос проникал в тенистые лощины, в заросшие овраги и густые сосновые перелески, где бродили истерзанные ходячие, которые кусали воздух и хватали руками пустоту. Звук тревожил их, подбирался к ним все ближе, пока они не пошли на голос, на путеводный маяк, на клич, на призыв…

– …МЫ ВВЕРЯЕМ СВОЮ СУДЬБУ ТЕБЕ В РУКИ, БОЖЕ ВСЕМИЛОСТИВЫЙ, МЫ ВПУСКАЕМ ТЕБЯ В СВОИ СЕРДЦА. УСЛЫШЬ НАШУ МОЛИТВУ, ПРИВЕДИ НАС НА ЗОЛОТЫЕ БЕРЕГА, ЗАБЕРИ НАС С СОБОЙ…

В далеких лесах, в долинах и на холмах, среди искореженных машин на пустынных перекрестках, в глубинах заброшенных сараев и элеваторов просыпалось все больше и больше мертвецов, которые неуклюже шагали на звук, с трудом перебирались через русла пересохших ручьев и карабкались на глинистые холмы, ведомые надеждой урвать кусок человеческой плоти.

– …МЫ ИДЕМ, ГОСПОДИ, МЫ УЖЕ СЕЛИ В ЭКСПРЕСС, НЕСУЩИЙ НАС ПРЯМО В РАЙ…

Уэйд посмотрел на часы. До начала следующей стадии призыва оставалось менее пятнадцати минут. Он кивнул Марку.

Затем мужчины быстро подхватили рюкзаки и оружие и зашагали по каменистой, заросшей травой дорожке, которая вела прямо в Вудбери.

Было семь часов сорок шесть минут вечера по Стандартному восточному времени.

Над гоночным треком царила тишина. Проповедник заплакал. Он не стал привлекать к этому внимания, просто опустил голову, позволил одинокой слезе сорваться с кончика его волевого подбородка и продолжил:

– ЭТИ ДАРЫ, ГОСПОДИ, СИМВОЛИЗИРУЮТ СОБОЙ ПЛОТЬ И КРОВЬ ТВОЕГО ЕДИНСТВЕННОГО СЫНА… ПРИНЕСЕННОГО В ЖЕРТВУ РАДИ НАШЕЙ ЖИЗНИ… ЭТО СИМВОЛ ТВОЕЙ ЛЮБВИ.

За проповедником в тенистом проходе появились Риз и Энтони, в руках у каждого было по стальному подносу из госпиталя, на которых были разложены Святые Дары.

Почувствовав, как нарастает напряжение, Иеремия сыграл на нем с невозмутимостью блестящего дирижера, подходящего к кульминации симфонии.

– И ТЕПЕРЬ, ОДИН ЗА ДРУГИМ ВЫХОДЯ ВПЕРЕД, ЧТОБЫ ПРИНЯТЬ ПЛОТЬ И КРОВЬ ХРИСТОВУ, МЫ ВОЗВЕЩАЕМ О СВОЕЙ ЛЮБВИ К ТЕБЕ, ГОСПОДИ, И РАДУЕМСЯ ТВОЕМУ ОБЕЩАНИЮ ВЕЧНОЙ ЖИЗНИ В РАЮ.

Несколько старых членов церкви вышли на арену с грунтового трека. Они подняли руки во вселенском жесте истинной веры – их ладони были обращены к небу, лица опущены в благоговейном экстазе. Остальные выстроились в очередь за ними и сцепили руки на груди в ожидании Даров.

– ДА ВОЗРАДУЕМСЯ МЫ, БРАТЬЯ И СЕСТРЫ, ПРИНИМАЯ ЭТОТ ЖЕРТВЕННЫЙ ХЛЕБ, ВО ИМЯ ОТЦА, И СЫНА, И СВЯТОГО ДУХА…

Иеремия подошел к кромке поля. Риз и Энтони протянули ему подносы, чтобы он осмотрел отравленные Дары.

– МЫ ДАРУЕМ ТЕБЕ СВОИ ЖИЗНИ, ГОСПОДИ! – воскликнул Иеремия своим музыкальным баритоном, повернулся к подносу и взял первый кусочек ядовитого пресного хлеба. – ВО ИМЯ ВСЕХ ВОЗЛЮБЛЕННЫХ НАШИХ, ПАДШИХ В БОРЬБЕ, МЫ ПРИНИМАЕМ ЭТОТ СВЯТОЙ ХЛЕБ.

Первый прихожанин подошел к нему.

Старый Джо Бресслер, семидесятитрехлетний пенсионер, который помогал женщинам из церковной группы готовить ритуальную пищу на кухне «Дью Дроп Инн», теперь на дрожащих ногах стоял перед проповедником. Его исчерченное глубокими морщинами лицо было обращено к небу. Он закрыл глаза и открыл беззубый рот. Несколько вставных зубов на верхней челюсти были грязны, дыхание его было несвежим. Иеремия положил кусочек хлеба на язык старику, после чего Джо закрыл рот, разжевал хлеб и проглотил его.

Улыбка, озарившая лицо Джо, была красноречивее всяких слов. Вот стоял человек, который сорок три года владел продуктовой лавкой в неблагополучном районе Таллахасси под названием Френчтаун, который отворачивался, когда бедные соседские ребятишки забегали к нему, чтобы украсть подгузники и детское питание, который принимал у местных мамаш поддельные талоны на еду, который почти пятьдесят лет был женат на одной женщине и не имел детей, но все равно всем сердцем был предан своей Иде, любовь к которой продлилась ровно до того дня, когда она обратилась и ему пришлось разбить ей голову мотыгой. Улыбка, воссиявшая на этом иссохшем, сморщившемся лице, была улыбкой облегчения, лебединой песней человека, который прожил самую полную и яркую из жизней.

Иеремия улыбнулся ему в ответ, радуясь, что сильный барбитурат вырубит старого ворчуна, прежде чем успеет подействовать цианид, и избавит Джо от боли в последние минуты жизни.

– Аллилуйя, брат! – воскликнул Джо. На красноватой нижней губе у него остались хлебные крошки. – Слава Господу!

Иеремия тепло обнял старика и прошептал ему:

– Ты первый прикоснешься к подолу Его одеяния, брат, – затем он повернулся ко второму подносу, взял с него бумажный стаканчик и передал его прихожанину. – Пей до дна, Джозеф.

Джо проглотил чуть теплую жидкость, которая должна была положить конец его долгой, полной радости жизни, и протянул пустой стакан обратно.

– Да храни тебя Бог, брат, – сказал он, и слезы навернулись ему на глаза.

Он развернулся и направился обратно на свое место в рядах прихожан.

Вперед выступил следующий человек.

Дети Дюпре – Лукас и Беттани – стояли на шестом и седьмом месте в очереди.

Лилли должна была подать сигнал. Она пряталась за одним из гигантских опорных столбов в верхней части трибун на противоположном конце гоночного трека. В назначенный час она должна была сделать одиночный выстрел, который дал бы ее крохотной группе повстанцев знак отвлечь толпу. Лилли вся вспотела, в ушах у нее громыхал собственный пульс, но она старалась дышать как можно ровнее и сохранять спокойствие, наблюдая за происходящим. Она видела, как на другой стороне арены, у самой ее кромки, проповедник проводил свой ритуал в сгущающихся сумерках, давая каждому из собравшихся кусочек хлеба и глоток воды, и слышала низкий гул голосов, произносящих «аминь» и «аллилуйя». Лилли видела документальный фильм о Джонстауне и читала о сектах самоубийц, но даже представить себе не могла, что на самом деле все происходит так… спокойно. Так безмятежно. Казалось, даже дети рады этому символическому причастию среди ужасной чумы. Может, виной всему были механизмы психологии толпы, а может, так всегда происходит, когда люди так долго страдают от такой чудовищной эпидемии. При этом Лилли понятия не имела, сколько прихожан хотя бы знало о грядущем самоубийстве.

Теперь Лилли сжимала в руке дерьмовый полуавтоматический пистолет сорок пятого калибра. Костяшки ее пальцев побелели от напряжения, внутри ее нарастала злость. Ее гнев – смягченный лишь не находящей выхода тоской от потери Келвина – подпитывался раздражением из-за плачевного состояния ее нового оружия. Пистолет нашли днем во время суматошного обыска обгорелых руин базы Национальной гвардии. Боб обнаружил его в не разграбленном ранее подземном бомбоубежище вместе с несколькими дробовиками военного образца и подходящими к ним боеприпасами. Но Лилли знать не знала, сколько все это оружие пролежало в бункере, и сомневалась, что этот кусок дерьма вообще был способен стрелять. У нее было восемь патронов в пистолете и один запасной магазин с десятью патронами – и все.

Остальные повстанцы были расставлены на ключевых перекрестках возле гоночного трека. Их огневая мощь была минимальной. Автоматы были только у Дэвида Штерна и Спида Уилкинса. Глория Пайн сжимала в руках свой проверенный «глок», а Барбара Штерн – револьвер тридцать восьмого калибра; при стрельбе с дальней дистанции оба они были практически бесполезны. Мэттью и Боб были вооружены дробовиками – двенадцатого калибра у Боба и двадцатого у Мэттью, – которые также не были приспособлены для стрельбы издалека. Таким образом, их скромный арсенал не шел ни в какое сравнение с запасами огнестрельного оружия и боеприпасов, находящихся в руках церковной группы.