Одновременно: жизнь - Евгений Гришковец

Вышел 19 февраля в первый раз в этом году на московскую сцену со спектаклем «Прощание с бумагой» и задумался. Задумался на какие-то пару секунд. Мне вдруг показалось, что в то время, как в Киеве происходили самые страшные и кровавые столкновения, в то время, как большинство моих приятелей обсуждали хоккейную команду, фигуристов и лыжников, в то время, когда практически любой застольный разговор заканчивался спором о том, кто лучше информирован о ситуации в Украине и кто лучше других разбирается в спорте… Как во всём этом и среди всех перегретых новостей, от падающего рубля до постоянно меняющихся цифр жертв на киевских улицах… Как говорить о промокашках, кляксах и черновиках? Как говорить о бумаге и о том, что она значит? В эти же самые дни и накануне этого спектакля было ещё не ясно, отменятся или не отменятся намеченные на март мои гастроли в Киеве. Лично я сомневался в том, что это может понадобиться людям в городе, где такое происходило и происходит. Однако, закончив спектакль, точнее, заканчивая его теми самыми словами, которыми он завершается, словами о страхе темноты и о бесстрашии, я отчётливо понял, что очень хочу ехать именно в Киев и именно с этим спектаклем. Я понимаю, что в нём не изменю ни одного слова и не поменяю ни единой интонации. Я буду его исполнять ровно так, как исполнял раньше в Киеве и как теперь исполняю в Москве. Но я также понимаю, что прозвучит он совершенно иначе и значение его будет другим. Так что те, кто высказывал сомнение в том, что я приеду, и те, кто говорил о нецелесообразности гастролей в Киеве в начале марта, отбросьте всякие сомнения, я туда поеду и обязательно исполню спектакль про промокашки, про чернила, про записки и письма, про безвозвратно уходящее, про исчезающее, про то, чего не удержать… И про то, что каждая встреча ведёт к неизбежному расставанию. Заложенные мною в этот спектакль смыслы останутся прежними, но прозвучит это для киевской публики иначе, для каждого отдельного человека по-своему. Главное – чтобы за ближайшие две недели ничего такого, что может отменить эти гастроли, не произошло.

Странный месяц февраль. Казалось бы, всего-то на два дня меньше, чем мог бы быть, а в какие-то годы – на один день. Но из-за этого он кажется таким коротким! В связи с этим придумал сценку для фильма или для пьесы… Правда, думаю, что этого фильма и этой пьесы никогда не будет… А сцена такая: разговаривают два очень-очень занятых приятеля, и всё пытаются придумать, как им повстречаться, провести пару дней вместе, побездельничать, повеселиться, порыбачить. Но и у того, и у другого страшная занятость, а свободные деньки одного не совпадают со свободой другого. И вот они сетуют, что нет никакой возможности пообщаться по-человечески, а потом один спрашивает: «А ты 29-го что делаешь?» – а второй говорит, мол, нет никаких планов. Тут они выясняют, что на 29-е, на 30-е у них не намечено никаких дел. И два человека радостно планируют, как они целых два дня будут заниматься и тем-то, и тем-то, и обязательно поедут туда-то, и непременно заглянут к тому-то, и в бане посидят, и выпьют, и закусят, и наконец-то обсудят всё то, что накопилось за много лет. То есть два человека выстраивают замечательные, радостные планы на два свободных дня жизни. А когда планы выстроены, кто-то из них вспоминает или кто-то напоминает им о том, что теперь февраль и 29-го числа, а также 30-го – этих дней просто нет и не будет.

Лечу я в Тбилиси 27-го, возвращаюсь из Тбилиси 3-го, и вроде кажется, что надолго, а на самом деле благодаря февралю у меня будет всего три полных дня в городе, где трёх дней ничтожно мало.

27 февраля

Через несколько часов вылетаю через Минск в Тбилиси. В Минске встречусь со старинным другом, а в Тбилиси меня будут встречать многие старинные друзья. Очень хотел бы лететь в том настроении, какого эта поездка заслуживает. То есть в радостном. Я так давно и долго ждал её. Так долго ждал этого концерта!

Но понимаю, что почти все разговоры сведутся к тому, что прямо сейчас происходит в Киеве и, в основном, в Крыму. Мне нужно будет как-то комментировать российскую пропаганду и бесконечные заявления наших СМИ и политиков. Мне постоянно нужно будет говорить о том, что те, кого я знаю, и я сам думаем иначе. Но при этом думаем не так, как хотелось бы в Киеве и в Крыму. У нас, у меня, есть свой взгляд, и этот взгляд связан с надеждой и сочувствием, и сопереживанием, и не просто желанием, но жаждой понять…

Я просто горюю от той грубой, неповоротливой и тупиковой позиции, которую озвучивают наши СМИ. От позиции, которая продиктована всем нашим телеканалам и которая неизбежно ведёт к ещё большей изоляции моей Родины.

У меня же есть только одна возможность в этой ситуации: просто исполнять то, что мы написали с группой «Мгзавреби», и говорить с теми людьми, которые хотят услышать именно моё мнение, а также услышать моё сочувствие, сопереживание и надежду.

3 марта

Сегодня утром вернулся домой из Тбилиси. Прожил три невероятно насыщенных дня. Первого марта сыграли большой, полноценный концерт с «Мгзавреби». Концерт шёл чуть больше двух часов и был прекрасен своей атмосферой и радостью. Концерт начался в 21.30, и всё время до концерта, даже когда репетировали, все без исключения чувствовали напряжение, непонимание и страх… Все постоянно следили за новостями из Крыма и каждый раз, когда заглядывали в интернет или включали радио, с трепетом ждали самых худших вестей… Хотя куда хуже-то! А я всё время думал: «Вот первое марта, начало весны… И как же хочется, чтобы первое марта не вошло в историю как страшная историческая дата». И ещё все время проговаривал: не хочу, не хочу, не хочу!

Конечно же, настроения, которые исходили от моих грузинских друзей и знакомых, определённы и ясны, – они, разумеется, солидарны с Украиной и совершенно не понимают безумных действий нашего руководства. Это понятно. Им лучше других знакомы такие действия. Однако по отношению ко мне все вели себя крайне предупредительно и деликатно. Не задавали вопросов, не пытались втянуть в какие-то обсуждения и дискуссии. Общим у нас были переживания, тревога и страх. И общее же непонимание, зачем и к чему всё это приведёт.

А концерт прошёл прекрасно. То, что «Мгзавреби» там любят и знают наизусть, вполне понятно и заслуженно. Я же очень волновался. Всё-таки большая часть публики «Мгзавреби» – довольно молодые люди, которые русский язык знают не очень хорошо, а некоторые не знают вовсе. Я волновался за их реакцию: я же не пою, а говорю. И местами довольно длинно. В этом случае понимание сказанного необходимо. Если бы я пел, как грузины, то, даже не понимая, можно слушать, – но я петь не умею.

Приняли же меня очень хорошо. Да что там хорошо, прекрасно! Приняли радушно, с благодарностью и надеждой. Думаю, что те страшные, тревожные новости, с которых началось первое марта, только усиливали эти благодарность и надежду. Проще говоря, волновался я зря. Меня очень порадовало, что было много людей постарше. Они не сгрудились возле сцены, а стояли чуть поодаль, но я видел их лица. Они внимательно слушали мои слова. Многие со второй нашей совместной песни достали телефоны и снимали видео. В этот момент я понял, что мы делаем то, что умеем и можем, а главное – должны. Я вспомнил зрителей, которые в разных городах России были на наших концертах. А на этих концертах было много людей, которые не то что совсем не понимают грузинский, они даже песню «Сулико» ни разу не слышали, да и грузин воочию никогда не встречали. Думаю, что были и те, кто не видел «Мимино», «Не горюй», а про фильмы Иоселиани, Абуладзе или Параджанова даже не слыхали. Так вот, я убеждён, что те люди, которые были на наших концертах в Москве и Питере, Казани, Нижнем Новгороде и так далее, те, кто пришёл в Тбилиси, – для этих людей уже никакая пропаганда никогда не будет истиной в последней инстанции.

После концерта было большое застолье. Много пели. С удивлением понял и обнаружил, что я самый взрослый человек за столом. В прежние годы и в прежние приезды обычно было наоборот. Чаще я был самым младшим или одним из младших. Я всегда удивлялся и радовался тому, что грузины не только все поют, но ещё все знают бесконечное количество песен. Но я боялся, что это уходящая культура, растворяющаяся, а позавчера убедился в том, что нет! Те люди, которым до тридцати ещё жить да жить, знают те же песни, поют не хуже, петь любят и поют не для меня, не для гостей, поют потому, что любят петь, петь умеют и не могут не петь.

Во время застолья и песен мне хотелось, чтобы всё происходящее в Крыму, единогласное принятие решения об использовании войск, и прочее, и прочее, оказалось просто сном. Сном тяжёлым, болезненным, мрачным и продолжительным. Сном подробным и ужасно реальным, выходя из которого ты некоторое время не можешь поверить, что это был только сон. Но это, чёрт возьми, не сон!

Вылетел сегодня ночью из Тбилиси, провожали меня Гиги и Лаша. Мы подводили итоги длительной работы, понимая, что сделали хорошую вещь. Ребята говорили о том, как сложна и взыскательна тбилисская публика, что в Тбилиси все считают себя музыкальными критиками, киноведами, театроведами, аналитиками футбола и политологами, но наше выступление приняли единодушно и хорошо. Сидели в аэропорту, пили чай, строили планы, обсуждали возможность записи одной-двух новых песен в апреле, выразили единодушное мнение о том, что если мы не сможем найти некую новую концепцию звучания и принцип строения песен, новый альбом писать нет смысла. И в любом случае с новым альбомом спешить не стоит. Обсуждали творческие планы, а я всё время думал, как хрупки и беззащитны все наши замыслы перед непонятными, непредсказуемыми решениями, действиями властей, а точнее, одного человека. И всё, что мы напридумывали, может в одночасье быть уничтожено и стёрто действиями одного батальона, одного танка, одного человека с автоматом.