Леовичка - Варвара Шихарева

Когда же такой способ был невозможен, жрицы действовали немного по-другому. Расширив и увеличив рану, они с помощью щипцов вначале откусывали короткие и тонкие шипы и лишь потом извлекали сам наконечник. Если жала стрелы были крупными и крепкими, то жрицы брались не за щипцы, а за изуверского вида инструмент, напоминающий большие ножницы с плоскими, широкими лезвиями. Эти лезвия, покрывая собою шипы и зазубрины наконечника, позволяли извлечь стрелу без лишних повреждений…

Впечатлённая зловещим видом этого инструмента, я тогда ещё поинтересовалась у Стембы, есть ли у «Лисов» что-нибудь подобное, а он, усмехнувшись, сказал, что лишняя тяжесть воинам ни к чему, а когда под рукою нет лекарей с их хитрыми штуками, то сойдёт и что попроще — шипы можно обезвредить расщеплённым камышом или даже ивовыми прутьями. Была бы сноровка, а всё остальное приложится…

И вот теперь, спустя много лет, я последовала этому совету — благо, что ни камыш, ни ива не были чем-то недоступным. Отрешившись от не спускающих с меня глаз, крепко держащих Ирко мужчин, мне удалось аккуратно, не повредив жил, вытащить злополучный наконечник и остановить последовавшее за этим действом неизбежное кровотечение. И лишь после того, как рана была обработана и перебинтована, я взглянула на свой трофей. Извлечённый мною наконечник, к счастью, был не из дорогих — тяжёлых, с широко разведёнными зубьями-шипами, но облегчения от этого открытия я не испытала. Причинённая стрелою рана была довольно глубокой, другие повреждения мне только предстояло исправить, а Ирко между тем начал изгибаться в судорогах. Причина редких, но от этого не менее сильных приступов — двое крепких выселковцев с трудом удерживали по-прежнему находящегося в беспамятстве Ирко — была мне неясна, и я торопилась закончить с лечением и перевязками как можно быстрее…

Несмотря на все мои усилия время, казалось, ускорило свой бег — мне чудилось, что я копаюсь точно черепаха и не успеваю сделать то, что должна. Ирко стонал в своем забытьи, но когда я, закончив с самыми сильными повреждениями, принялась перебинтовывать стёсанную до мяса ладонь своего мужа, мне открылся страшный смысл происходящего. Рука мужа изменилась! Не сильно — пальцы словно бы стали короче и толще, и без того немалая ладонь раздалась в ширину, всегда коротко остриженные ногти оказались вдруг отросшими…

Для посторонних людей такие перемены были незаметны, но я, успевшая выучить руки Ирко до последней заусеницы на них, изменения заметила и поняла, что теперь происходит то, чего я больше всего и опасалась, если не считать самой смерти — у Ирко начался оборот!

Доставшийся от отца дар проявил себя в момент, когда бэр-полукровка оказался между жизнью и смертью, но беда была в том, что мой муж не мог взять под контроль своё превращение, сулившее либо стать необратимым, либо и вовсе убить… Так дар оборотился проклятием…

Поспешно закончив перевязку, я попросила Роско и Гревко перенести мужа в светёлку, служившую нам спальней, и, заверив их, что теперь Ирко нужен полный покой, поспешила выпроводить их из хаты, не забыв при этом поднести на дорожку медовухи. Впрочем, мое желание остаться наедине с мужем всё равно было истолковано мужчинами по-своему. Гревко, опрокинув стопку, так прямо и спросил:

— Неужто ворожить будешь?

Я ответила ему строгим взглядом.

— Даже если и так, об этом говорить не принято…

— И то верно… — Оттеснив враз притихшего после моей отповеди Гревко, Роско положил мне руку на плечо и тихо произнёс:

— Как бы то ни было, на мою помощь ты всегда можешь положиться…

Выпроводив выселковцев, я вернулась в спальню и присела на кровати около мужа. Всё, что я теперь могла сделать, — это быть рядом с ним, звать его и надеяться, что сознание к нему всё же вернётся…

Остаток злополучной ночи выдался тяжёлым. Ирко вновь и вновь начинал биться в судорогах, метался, пытался в беспамятстве сорвать с себя повязки, из-за чего свежие раны снова начинали кровоточить. В такие мгновения мне с трудом удавалось его успокоить — Ирко ненадолго затихал, но вскоре всё начиналось по новой: корчи, стоны, метания… Но самым страшным было даже не это, а то, что с каждым приступом Ирко менялся — на моих глазах сдвигались и деформировались кости, меняли положение мышцы, новый, пробивающийся сквозь кожу волос обращался в бурую шерсть…

Боль, сопровождающая такое превращение, была чудовищной — я пыталась облегчить её, сквозь стиснутые зубы вливая в рот Ирко укрощающие боль отвары, но они не помогали или почти не помогали: стоны, а потом и тихое рычание бэра были полны такой муки, что я сама едва не плакала.

Лишь с приходом зари превращение прекратилось — оборотившийся более чем наполовину Ирко затих в своем забытьи, а я, устроившись подле него на кровати, осторожно обняла мужа за плечи и забылась тревожным сном…

Проспала я недолго — часа три или четыре — и встала совершенно разбитой. Тревожное сновидение не дало мне даже капли сил: я проснулась ещё более усталой, чем уснула, а виски просто ломило от боли. Несмотря на это, я встала и, наскоро заварив чабреца, принялась за домашние дела, то и дело заглядывая в спальню. Измученный обращением Ирко крепко спал — в его ровном дыхании не было ни хрипов, ни так напугавшего меня бульканья. То ли моё лечение, то ли оборот своё дело сделали, но теперь мужу грозила иная опасность. За одну ночь покрывшееся шерстью полулицо-полуморда… Лапы с острыми когтями, всё ещё отдалённо напоминающие человеческие руки… Да и весь теперешний облик Ирко ясно говорил об одном — повернуть превращение вспять у полукровки вряд ли выйдет. Отныне ему доведётся существовать либо в таком страшном виде человека-зверя, либо — завершив превращение — стать медведем. Но и в том, и другом случае ему грозили травля и смерть.

Конечно, я могла прятать Ирко от окружающих под предлогом того, что он сильно изувечен и не хочет казаться таким на глаза соседей. Известная всей округе нелюдимость Дорваша и недавняя отчуждённость мужа сыграли бы мне на руку, но в одиночку я не смогу обманывать сельчан слишком долго. В этом нелёгком деле мне был нужен помощник, но кому я могу доверить тайну Ирко? Роско? Он вполне мог промолчать, памятуя об излечениии дочери, но стал бы он помогать мне в таком обмане? Кветка? Не отвернётся ли она от своего молочного сына, узнав, что он и есть тот самый перевёртыш, о которых гуляет столько жутких басен?!

От невесёлых мыслей меня отвлёк стук в дверь — на пороге стояла обещавшаяся навестить меня Кветка… Что ж, чем раньше я поговорю с вдовой, тем лучше: тряхнув головой, я впустила Кветку в дом, в то же мгновение ощутив себя воином на поле брани. И волнения, и сомнения ушли, оставив после себя лишь холодную решимость — ради Ирко я должна была добиться либо помощи, либо молчания Кветки…