Хронография - Михаил Пселл

XXIII. Пусть, однако, подождет рассказ о царском пленении и о том, как обошелся с Романом его победитель. Прошло немного времени, и один из беглецов первый явился в столицу, распространяя весть о случившейся беде; за ним прибыл второй, за вторым – третий. Ничего определенного они не сообщали, но все толковали о несчастье. Одни говорили, что царь скончался, другие утверждали, что он только взят в плен, третьи – что видели его раненым и упавшим на землю, четвертые – будто его связанным (они сами свидетели) вели во вражеский лагерь. Эти события были обсуждены на совете в столице, царица спросила, что ей делать, и все решили, что на Романа, то ли он в плену, то ли мертв, внимания сейчас не обращать, а власть взять в свои руки ей самой и ее сыновьям.

XXIV. При этом одни отдавали царство ее сыну и чаду, оставляя не у дел мать, другие снова вручали всю власть ей. Что же до меня, то я не одобрял ни того, ни другого и (не стану лгать) полагал, что им следует править совместно: ему выказывать сыновье послушание родительнице, а ей распоряжаться государственными делами совместно с чадом своим. Такое решение было по душе и царю Михаилу, который добивался того же самого. Но те, кто желал прибрать к своим рукам царство и стремился использовать власть ради собственной выгоды, подстрекали ее к единодержавному правлению, а его заставляли не слушаться мать.

XXV. Не знаю, как мне тут выразить восхищение Михаилом. Со мной одним советуясь о государственных делах, хотел он, если только это угодно матери, отстраниться от власти и не желал перед нею ни заноситься, ни себя унижать. Я нередко сводил их вместе, и он до такой степени опасался перечить матери, что даже краснел и смущался, когда должен был взглянуть ей в лицо. Между тем еще до того, как было принято решение, в столицу по приказу царицы прибыл кесарь[19], который согласился с моим мнением и высказался за совместное правление царской семьи.

XXVI. Не успела улечься эта волна, как в тот же день с ревом вздыбилась на нас другая. Предводитель вражеского войска, увидев плененного ромейского царя, не возгордился успехом, но был смущен своим счастьем и отнесся к победе с таким благоразумием, которого от него никто и ждать не мог. Он утешил пленного, разделил с ним трапезу, удостоил почестей, снабдил стражей, освободил от оков тех, кого тот назвал, отпустил всех пленных, о которых тот просил, а в конце концов и его самого освободил из плена, заключил брачное соглашение и, взяв клятвенные заверения, с блестящей свитой отправил на родину[20]. Это и стало началом зла и основной причиной многих несчастий. Сподобившись того, на что он никак не рассчитывал. Роман решил, что без труда вернет себе Ромейское царство, и сам стал вестником счастья, последовавшего за несчастьем: собственноручно написал царице письмо, где извещал обо всем с ним случившемся.

XXVII. Во дворце тотчас же начались шум и суета – одни удивлялись, другие и поверить не могли такому обороту событий. Царица тоже пребывала в замешательстве и не знала, что ей делать. Среди этих недоумевающих и отчаявшихся людей находился и я, и когда все стали спрашивать моего совета – особенно настаивал и требовал его от меня мой драгоценный царь[21], – я ответил, что от Романа надо избавиться, в пределы царства его не пускать, а также повсюду разослать указ об отстранении его от власти. Людям основательным мой совет показался полезным, но другие рассудили иначе.

XXVIII. Так обстояло дело, и царь Михаил, опасаясь за свою судьбу и остерегаясь свирепого нрава Диогена, принял решение, сулящее ему безопасность и, надо полагать, весьма разумное. Он удалился от матери, стал действовать самостоятельно и, воспользовавшись советами двоюродных братьев – я имею в виду сыновей кесаря[22], – заручился поддержкой дворцовых стражников (племя это – все из щитоносцев, потрясающих в руках тяжелыми железными и обоюдоострыми секирами). И вот разом ударили эти воины по щитам, закричали во всю силу своих глоток, лязгая секирами и завывая, явились к царю, чтобы защитить его от опасности: они окружили его кольцом и, не прикоснувшись к нему и пальцем, отвели в верхние этажи дворца[23].

XXIX. Так поступили эти люди. Те же, кто находился с царицей (среди них оказался и я), не могли понять, что происходит, и чуть не остолбенели от ужаса в ожидании приближающейся беды. Удержать царицу было нельзя – закутав покрывалом голову, она бросилась бежать к потаенной пещере и укрылась в этой норе[24], а я остался стоять у входа, не зная, ни что со мной будет, ни куда мне деться. Однако царь, оказавшись в безопасности, в первую очередь позаботился обо мне и разослал по всему дворцу людей с приказом искать и найти меня. Они меня обнаружили, приняли в руки свои и, как счастливую находку и бесценный дар, с ликованием доставили самодержцу. Увидев меня, он, будто спасшись от бури, вздохнул с облегчением и велел мне распорядиться наилучшим образом.

XXX. Я принялся за государственные дела: чем-то распоряжался, что-то приводил в порядок, чтобы оградить столицу от натиска волн, а другие в это время раздумывали о том, как поступить с матерью государя. Опуская подробности, скажу, что решено было удалить ее из города и поселить на берегу моря, там, где сама она воздвигла храм богоматери. Так сразу все и свершилось, хотя царь, чадо ее (я хорошо это знаю и, бог – свидетель, могу достоверно и во всеуслышание утверждать), не хотел изгнания матери и лишь уступил давлению обстоятельств, противных его воле[25].

XXXI. Затем, как это обычно делается и говорится в таких случаях, все стали судить и рядить о царице, обвинения полетели в нее тучей стрел, и было принято второе решение: облачить се в монашеские одежды, что тоже было исполнено. Вот вкратце все о царице.

XXXII. Диоген же, не удовлетворившись освобождением из плена, готов был на все, чтобы только овладеть престолом, и уже стеклась к нему со всех сторон огромная толпа воинов. Переходя с места на место и не встречая никакого сопротивления, он чувствовал себя в полной безопасности, присваивал казенные деньги и в конце концов со всем войском прибыл в прославленный на всех наречиях город – я говорю об Амасии.

XXXIII. Царь сразу же доверил войско младшему из сыновей кесаря[26] (муж этот на руку скор, умом непревзойден и остер и как никто другой умеет постичь и объяснить суть каждого дела). И вот, подойдя к городу, в котором обосновался Диоген, он сначала остановил свое войско, а потом начал завязывать непрерывные стычки с врагом, вводил его в заблуждение и всеми средствами старался или схватить Романа, или изгнать его из города. А тому ничего не оставалось, как только решиться выйти из стен города и со всем воинством двинуться в боевом строю на противника. Отряды встретились, и множество воинов пало с обеих сторон. Затем наш полководец, будто крылатый всадник, погнал коня на противника, как башня, обрушился на неприятельский строй, потеснил и рассек его на множество частей. И одни враги в этом бою были убиты, другие захвачены в плен, и лишь совсем немногие спаслись бегством – среди них Диоген[27], пустивший вскачь своего коня. Это событие вселило в нас первые надежды[28].

XXXIV. Для Диогена же стало оно началом конца. Вместе с несколькими воинами заперся он в небольшой крепости[29], где и был бы наверняка немедленно схвачен, если бы не одно непредвиденное обстоятельство. Дело в том, что к Роману явился некий муж, родом из Армении, человек глубокого ума и убежденный наш противник. Когда Роман был еще царем, он получил от него какую-то высокую должность[30] и теперь, решив отблагодарить его в несчастье, привел с собой множество воинов, вселил в Диогена мужество, много всего ему наобещал, воевать с нашим войском не позволил, а увел в Киликию, защитил от нашего натиска киликийскими долинами, снарядил для Романа воинов, дал денег и облачил его в царские одежды. Сначала этот опасный человек вооружил Романа, а потом стал ждать удобного случая, чтобы сразиться с нашим войском.

XXXV. И снова стали мы раздумывать и решать, что делать. Одним любо было заключить мир с Диогеном, уступить ему долю власти и на этом успокоиться, другие предпочитали воевать и хотели пресечь его дерзкие расчеты на будущее. Сначала испытали мирные средства и отправили ему от царя письма, сострадательные и милостивые. Роман, однако, оскорбился милосердием, которое проявляется к человеку, ни в чем не повинному, и выставил свои требования, причем от притязаний на трон не отказался, какой-нибудь скромной долей власти не удовлетворился, но в ответах выказал строптивости еще больше, чем в мыслях.

XXXVI. Царь оставил эти попытки и, подчиняясь необходимости, отдал войско в распоряжение старшего из сыновей кесаря – Андроника [это муж роста необыкновенного, нрава благородного и души приветливой и доброй], доверил ему распоряжаться всеми восточными землями и послал против Диогена[31]. Андроник сначала сплотил в единое целое и воодушевил одной мыслью все войско – при этом он со всеми обращался дружелюбно и обходился с каждым по-особому, а второй целью поставил скрытно от Диогена приблизиться к стенам Киликии, извилистыми ущельями и труднопроходимыми тропами перевалить через ее горы и неожиданно предстать перед врагом. Так они поступили и в соответствии с замыслом двинулись по узкой и обрывистой тропе. Царь же мучился от мысли, что наше войско настигнет Романа, который или в бою будет убит, или в плену изувечен.