Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

достиг: французское пиво стало лучше баварского! Страна начинала накопление денег…* * *

Всюду гремели песни Фрейлиграта, «певца нации»:

Hurrah, Germania, sfolzes Weib, Hurrah, die grosse Zeit! (Да здравствует Германия, гордая дева, Да здравствует великое время!)

Теперь Бисмарк мог и поблагодушествовать:

— Политика — наука о возможном. Все, что лежит за гранью возможного, это жалкая литература для тоскующих вдов, которые давно потеряли надежду выйти замуж…

Наконец-то устроились по-домашнему. Серое огромное здание рейхстага на Вильгельмштрассе — там с трибуны рявкает на всех канцлер, а позади Бранденбургских ворот на Кёнигсплатце воздвигнуто красное здание Большого генштаба — там заключен мозг армии, в тиши кабинетов шуршат секретные карты.

— А мне скучно, — удивлялся Бисмарк. — Великие дела свершены. Империя создана. Она признана. Ее боятся. Мои слова внушают миру уважение. Мое молчание приводит всех в трепет. Другие, когда им скучно, дуются в карты. Охотятся на зайцев. Это не для меня! Вот если бы уложить опять жирного кабана… вроде Франции, тогда бы я, кажется, снова ожил…

Начиналось опруссачивание Германии: не Германия поглощала Пруссию — нет, сама Пруссия, заглотав Германию, растворяла ее в своем организме. Мольтке, родом мекленбуржец, еще смолоду был опруссачен, а теперь не противился и германизации. Этот сложный процесс прошел для него безболезненно, в то время как другие берлинские генералы, заматеревшие в пруссомании, не могли даже точно определить, где они теперь находятся…

Мольтке подступал к Бисмарку с вопросом:

— Можете ли вы, как политик, гарантировать генштабу, что Франция не станет грозить нам реваншем?

— Я смело гарантирую обратное: Франция всегда будет стремиться к реваншу. Моя задача — держать ее в изоляции, делая несоюзоспособной. Ваша задача — не ждать, когда она размахнется, а всегда быть готовым к превентивной войне.

— Благодарю! Выходит, все плоды наших побед — это ближайшие полвека жить в казармах, имея ружья заряженными.

— Да, — вздохнул Бисмарк, — таковы перспективы будущих двух-трех поколений немцев… Войны лишь укрепят нацию!

Мольтке, зардевшись, как юноша, тихо сознался, что в революцию 1848 года он испытал сильное душевное потрясение.

— Какое же? — удивился Бисмарк.

— Я уже собрал вещи, хотел бежать в Австралию, где, по моим расчетам, еще лет двести не будет никаких революций.

— Мольтке, что бы вы делали в Австралии?

— Я бы разводил там белые розы… на продажу.

— Какие там, к черту, розы? Там овцы, Мольтке.

— Ну разводил бы овец. Какая разница?

— Вы очень наивный человек.

— Возможно, — согласился Мольтке. — Теперь-то я вижу, что моя слабость могла бы стать непоправимой бедой…

— Для всей Германии! — подхватил Бисмарк.

Парижская коммуна оставила шрам на его сердце; сразу же после «кровавой бани» канцлер обратился к кабинетам Европы с призывом воссоздать Священный союз монархов против коммунизма и Интернационала. Опасность коммунизма, предупреждал Бисмарк, лишь притушена, но огонь где-то еще полыхает внизу, угрожая вновь вырваться наружу. «Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма!» — эти слова проняли канцлера до озноба в костях… Бисмарк развил свой план: «Используя страх перед Интернационалом, восстановить Россию против Франции, как страны Коммуны и красных вообще, и завоевать на свою сторону Австрию». Пресловутая роль жандарма Европы, в которой обвиняли николаевскую Россию, теперь должна перейти к бисмарковской Германии!

Александр II летом 1871 года пил воды в Эмсе; из тиши курортной благодати он горячо поддержал проект Бисмарка. Затевалось нечто удушающее… Горчаков говорил Тютчеву:

— Я уже наблюдал однажды кошмарное видение из Апокалипсиса. Это было в пору моей юности — в Лондоне… По улицам, грохоча и почти разваливаясь, промчался дилижанс с пьяным кучером, а внутри дилижанса вовсю дрались пассажиры. Европа напоминает мне сейчас этот сумасшедший дилижанс…

* * *

Горчаков все чаще обращался к балканским делам, где мир славянства боролся за свободу и самостоятельность.

— Надежды наших братьев славян на Россию — это как земное тяготение, от которого никому не избавиться. Оно существует, независимо от того, как мы к нему относимся…

На балканские дела приходилось посматривать, увы, через очки венской политики. Впрочем, Австрии уже не было! Задерганный страхом перед венгерской революцией, Франц-Иосиф без боя сдал «немецкие» позиции и венчал себя в Будапеште мадьярской короной. Он рискнул на ортодоксальный «дуализм»: вместо Австрии возникла новая страна — Австро-Венгрия, появление которой давно предрекал Бисмарк…

Горчаков вошел к царю с докладом:

— Из неофициальных источников мною получены сведения, что в Зальцбурге встречаются кайзер Вильгельм Первый и император Франц-Иосиф, дабы продемонстрировать забвение прошлого. Австрийского кесаря сопровождает венгерский премьер Дьюла Андраши, желающий прочного боевого союза с Германией.

— Союза… против кого?

— Возможен один вариант — против России.

— Документы в Зальцбурге подписаны?

— Кажется, ограничились поцелуями и устными заверениями. Но теперь в полный рост поднимается фигура графа Андраши, а он, предупреждаю вас, злейший недруг России…

— Хорошо, я вытряхну душу из германского посла!

Но когда царь спросил Генриха VII Рейсса, о чем шла беседа в Зальцбурге, берлинский посол отделался фразой:

— Мы обещали Австрии нашу верную дружбу.

— Принц, — обозлился царь, — будьте точнее.

— Точнее, мы обещали Австро-Венгрии… будущее!

Горчаков расшифровал ситуацию:

— Бисмарк наглядно демонстрирует, что Германия в новом ее качестве способна сама выбирать союзников, а Россия пусть издали любуется на ее амуры с Веною… Мы