Большие девочки не плачут - Франческа Клементис

Энди не нашелся что ответить.

Он сменил рубашку, и не потому, что в этом была нужда, а потому что это дало ему время на дальнейшие размышления. Из него делали дурака, и он не собирается кончать эту ссору, пока не окажется на высоте. Он решил попробовать пойти по другому пути и выставить аргумент, в котором был уверен.

— А на Пола тебе тоже нужно было бросаться? Передо мной и всеми остальными?

Марина покачала головой. Ей стало жаль его.

— Не верю! Ты, наверное, принимаешь меня за секс-бомбу года. Но ты забыл еще и о том, что я улыбалась официанту, когда он принес мне кофе.

— Не язви. Тебе это не идет. Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Когда Пол поцеловал тебя, ты поцеловала его в ответ. А это что-то значит. Даже я это видел. Да все это видели.

— Не смешно, — тихо ответила Марина.

В прошлом ей не пришлось овладевать искусством романтического обмана, и эта неопытность была очевидна. Она и не собиралась лгать. Просто она и сама не понимала, что значит этот поцелуй.

Энди ее мягкий ответ показался выражением слабости, знаком того, что он прав, и он ухватился за него.

— То, что мой самый старый друг приударил за тобой, уже плохо. Но еще и мой клиент! А я уж начал было видеть в нем друга.

— Понятно! Значит, все дело в тебе. Так что если бы это оказался официант, который принес кофе, то все было бы в порядке.

Энди не слушал ее. Он продолжал идти по выбранной дорожке.

— Теперь все становится ясно. Все, что он говорил о тебе и обо мне.

— О чем это ты? — спросила Марина, стараясь не обнаружить своей заинтересованности.

— Вся эта чушь насчет того, что ты мне не нравилась, пока не… ну, ты понимаешь.

— Говори смелее. Пока я не похудела. Но это же не сифилис. Это можно произносить, не задевая чувства слушателей.

— Знаю. И еще я знаю, что ты не любишь, когда об этом говорят.

— Это шутка, и тебе это известно! Я сотни раз пыталась поговорить с тобой о моих проблемах. И сомнениях насчет участия в эксперименте.

Это было, в общем-то, не совсем так. Она изложила ему сильно отредактированную версию истории с оксиметабулином, опустив подробности тайного сговора с Дэвидом относительно Эммы. И пошла на эту ложь, чтобы вернуться к таблеткам, хотя питалась по-прежнему не так, как следовало. Ах да, еще ночь, проведенная с Дэвидом. Она и это опустила. Но все остальное она ему рассказала.

— Я всегда с сочувствием слушал тебя, — ответил Энди.

— Да, слушал-то ты с сочувствием, но тут же менял тему. Тебе всегда хотелось забыть о том, что когда-то я была толстой.

— Так вокруг этого все и крутится? Поэтому ты и хочешь переспать со всеми мужчинами вокруг, чтобы доказать, что ты больше не Марина-кубышка с рекламы покрышек «Мишлен»?

Слова сами собой слетели с его губ, прежде чем он успел подумать, что говорит. Но они всегда были наготове, просто скрывались за вывеской любезности. Неважно, сколько слоев умения расположить к себе он добавил к своей сути, эти слова терпеливо дожидались своего часа. Точно так же самые скверные дети в классе тянут вверх руки, чтобы сказать грубое слово, когда шум стихнет.

Марина замерла от боли. Ей снова стало одиннадцать. И двенадцать, и тринадцать, и так до тридцати одного. По мере того как она становилась старше, оскорбления делались все утонченнее. Но толстокожей она так и не стала. Обидными словами «Марина-крепыш с рекламы покрышек „Мишлен“» ее могли бы подразнить мальчишки, когда ей было одиннадцать лет. Наверное, поэтому они и причинили ей такую боль. Ее даже не считают достойной остроумного эпитета, какого-нибудь изысканного сравнения, придуманного творческим отделом ТНСВ.

— Марина, мне так жаль. Я не хотел этого говорить.

Он бережно взял ее руки в свои, попытался обнять ее, чувствуя, что если как можно крепче не прижмет ее к себе, то у него, возможно, никогда больше не будет возможности снова обнять ее.

Она высвободилась из его объятий.

— Нет, хотел. То, что не хотят сказать, не говорят. Единственное, о чем ты жалеешь, это о том, что сказал это не вовремя. Ты убил нас, и ты это знаешь. И ты знаешь, что я никогда не прощу тебе то, что ты сказал. Тебе жаль. И больше ничего.

— Не говори так! Сказать такое — глупо, глупо. Все что угодно отдал бы за то, чтобы вернуть свои слова назад.

— Слово не воробей… Всякий раз, когда я смотрела на тебя, я видела, как эти слова прячутся за твоими глазами. Это правда, и ты ничего не можешь с этим поделать.

Энди не знал, что и ответить.

— Ты все неправильно поняла. Я сказал это только потому, что завидую твоему повышению Ну вот, я признался. Я законченный мерзавец. Но по крайней мере, я честен.

Марине стало жаль его. Он и сам не ведает, что говорит.

— Энди, я не глупа. Знаю, ты завидуешь, и именно потому тебя и понесло. Но слова… Слова, которые ты выбрал. Ты только сукой меня не назвал. Или хитрой коровой, молча соглашающейся на что угодно. И ты назвал меня кубышкой.

— Может, я покажусь педантом, но вообще-то я сказал, что ты не толстая.

— Ты отлично знаешь, о чем я, Энди. Не играй со мной в слова. Я все равно выиграю. Когда ты исчерпал все свои доводы, когда рухнули все барьеры, ты вспомнил про мой вес. И не имеет значения, в каком времени — в прошедшем или настоящем. Это всегда будет камнем преткновения между нами, оружием в твоем арсенале. И это всегда будет причинять мне большую боль, чем я могу стерпеть.

Прежде чем произнести слова, которых она никогда не произносила, Марина глубоко вздохнула.

— Думаю, нам лучше на этом закончить.

Энди подошел к окну и посмотрел в него. Он увидел вдалеке Парфенон точно на открытке. Его торжественная величественность не тронула Энди.

— Очень умно, Марина. Ты хоть понимаешь, что сделала?

— Я больше не желаю играть ни в какие игры, Энди. Просто не хочу, чтобы ты еще раз причинил мне боль. Или кому-то другому, если уж на то пошло. Начиная с этой минуты я больше не буду жертвой. Я этого не заслуживаю.

— Да ведь все совсем не так. Ну как ты не понимаешь? Ты так слепа по отношению к самой себе.

— Энди, ты злишься на меня. Поэтому говори что хочешь. Может, тебе от этого лучше станет.

Энди несимпатично фыркнул.

— А потом ты перенесешь свои вещи в комнату этой мерзкой Сюзи и вы заведете женский разговор. И о чем вы будете болтать? Да примерно вот о чем: «Ах, Сюзи, он такой же, как все! Все разговоры только о том, сколько я вешу. Это так ужасно, все разговоры сводятся только к моему весу». А она заохает и согласится с тобой. Но мы ведь сейчас с тобой не об этом говорили?

— Разве?

— Нет, Марина. Да, я вел себя грубо и сказал несколько непростительных вещей. Но мы расходимся в силу более глубоких причин, из-за несоответствия характеров, потому что у нас разные цели, разные ценности. То, что ты поднялась выше меня, говорит кое-что существенное о каждом из нас.

— А при чем здесь это?

— В конечном итоге ни при чем. Но посмотри повнимательнее, Марина. Ведь это ты свела все к своему весу.

— Ничего подобного. Это сделал ты!

— Ответь мне на один вопрос, только честно. Если сможешь. Когда Пол поцеловал тебя, когда ты поцеловала его в ответ, ты не задумалась, что могло бы произойти, не будь ты со мной?

— Конечно, нет.

Оба знали, что это ложь.

— А можешь ты сказать со всей откровенностью, что не благодарна мне за то, что я протянул тебе руку помощи несколько минут назад?

Марина ответила не сразу. Он обвинял ее в том, что она, сама того не ведая, пошла на хитрость. Но чем больше она думала об этом, тем больше понимала, что он прав.

— Значит, по-твоему, виновата только я? Просто я искала повод, чтобы расстаться с тобой и завести интрижку с моим клиентом?

— По-моему, когда речь заходит о твоей комплекции, конфликт неизбежен. Когда возникает другой вопрос, ты поворачиваешь дело так, чтобы перевести разговор в русло, более тебе знакомое. Думаю, расстаемся мы потому, что тебе хочется быть с кем-то другим. Я начал спор. Я наговорил гадостей. Но уходишь ты от меня не из-за этого. Подумай и согласись со мной.

Но она и думать не стала. Потому что он был прав. Она может обдумывать только то, что имеет отношение к ее весу. В других областях она как ребенок. Ей нужно остаться одной, чтобы обдумать это. Но у нее не было времени, потому что они опаздывали на ужин.

Дэвид смотрел на то, что когда-то было его домом. Все, что нельзя было в квартире продать, было разбито. Красная краска кровью разлилась по ковру. Наверное, именно такое у него должно было возникнуть впечатление. В следующий раз это будет твоя кровь. Он знал, кто это сделал. И почему.

Его компьютер и дискеты исчезли. Это его не особенно волновало. Все это принадлежало «Перрико», и потери будут возмещены за счет страховки компании. Но было еще кое-что. Бумаги, в которых зафиксированы, преступление за преступлением, его манипуляции с цифрами в ходе эксперимента с оксиметабулином. Он надеялся, что их разорвут на клочки или скомкают, но они пропали. Вандалы, очевидно, полагали, что их стоит изучить внимательнее.