Черная жемчужина - Елена Арсеньева

– Вася, – сказал старик и сел в кресло, по-прежнему сжимая сухими пальцами «вальтер», – принеси-ка мне коньяку со льдом. Давай-давай, не смотри на меня глазами испуганной лани, бабушке ничего не скажем, а мне сейчас нужно наркомовские сто грамм принять, срочно. Ты слышал, что она сказала?! 58-я квартира на Донецкой! Да ведь в этой квартире год назад умер Мирев Вахрушин. Умер, поссорившись со своей сестрой Ладой из-за этих кусков старой клеенки, покрытых краской!.. И куски эти теперь в его квартире нашлись… Я отказываюсь что-либо понимать. Решительно отказываюсь! Васька! Коньяк, живо!

Рыжий внук метнулся к серванту, распахнул нижнюю дверцу. Оказалось, что в это старинное сооружение вмонтирован более чем современный мини-бар с холодильником. Тут же стояли затейливые бокалы.

– Хотите? – полуобернулся Васька к Алене. – Коньяк, мартини, водку? Мартини есть драй и бьянко.

– Мартини, – кивнула она. – Только не драй, просто бьянко. И льда чуть-чуть.

– Мешать, но не взбалтывать, – слабо усмехнулся дед и, залпом опрокинув в рот коньяк, смачно захрустел мелкими льдинками. – Ага. Пациент скорее жив. Как принято выражаться, кровь быстрее побежала по жилам. При чем тут жилы, совершенно непонятно. Кровь, собственно, по венам бежит, по артериям, по капиллярам… Да ладно, ну их, в самом деле! Теперь показывайте ваши боевые трофеи.

Алена вынула из сумки два других фрагмента. Васька принес уже знакомую Алене зеленую папку, открыл ее и выложил три виденных ею вчера бесформенных куска холста.

Старик, мигом приободрившийся, встал с кресла, лихо сунул свой бутафорский «вальтер» за пояс джинсов под просторный свитер и, после минутного раздумья как-то разложил на столе эти фрагменты. Края их сошлись…

– Ну вот он, – проговорил, бережно касаясь кончиками пальцев черно-серых разводов, испещренных красными каплями. – Вот он, Шаман, искатель жемчуга.

Из воспоминаний Тони Шаманиной (если бы они были написаны, эти воспоминания…)

Бабушка в своем Горбатове жила в половинке бревенчатого дома в двух комнатах с кухней. Комнаты были большие, мы там спокойно поместились. В школу меня приняли без всяких вопросов, может быть, потому, что бабушка моя была учительницей и всю жизнь в этой школе проработала, пока не стала совсем плохо видеть – у нее была катаракта. Она говорила, что и у сына, ну, у отца моего, тоже с глазами сложности по наследству. Это была папина мама, а мамины родители давно умерли от тифа, мама у Шаманиных и выросла, то есть она бабушке тоже была как родная, а не только жена сына. За мамой еще какой-то человек ухаживал, но она любила папу, всегда только его.

В Гобатове мы сразу почувствовали себя немножко легче, хотя иногда и слышали вслед что-то вроде – «враги народа». От взрослых, кстати, никогда ничего такого не слышали, а вот от детей… От моих ровесников и тех, кто младше, – да, было.

– Им все же удалось воспитать молодое поколение по образу своему и подобию, – сказала бабушка как-то раз. Она иногда говорила такие странные вещи, которые я с годами совсем иначе стала понимать. А тогда – не хотела ни слушать, ни понимать, просто заметила странную закономерность: если мне вслед кто-то в школьном коридоре орал оскорбления или матерился (в Горбатове вообще почему-то ужасно матерщинный был народ, даже дети, я иногда чуть в обморок от их выражений не падала, уж на что Вахрушин бранился, подвыпив, но ему далеко было до горбатовских), его обязательно звали как-нибудь там Мэлен (Маркс-Энгельс-Ленин) или Корев (Коммунистическая революция), или Светбуда (Свет будущего), или Ревмол (Революционная молодежь), или, как наши бывшие соседи, Мирев и Владлена, которых мы попросту звали Мирка и Ленка…

Деньги скоро кончились, мы раздумывали, как жить, потому что пенсия у бабушки была совсем маленькая.

– Может, мне пойти работать? – спросила я однажды, потому что маму-то на работу никогда не брали.

– Погоди еще, – сказала мама. – В случае чего – пойдешь работать, но только при этом дай мне слово, что школу вечернюю закончишь. Даешь слово?

Я пожала плечами. Как-то странно было, что она с меня клятву берет. Как будто ее не будет со мной в ту минуту, когда я должна буду решать, идти мне в вечернюю школу или нет.

– Послушай-ка, Тонечка, – сказала мама. – Я тебе кое-что хочу рассказать… Нет, потом. Лучше потом. Может, еще ничего и не случится. Давай-ка знаешь что сделаем? Завтра как раз выходной,[21] съездим-ка мы в Горький, заберем что-нибудь из вещей у Марьи Ивановны, может быть, картины сможем увезти. А еще мне хочется в глаза Илье Петровичу посмотреть.

– А что тебе ему в глаза смотреть, что ты там не видела? – удивилась я.

– Да вот хочется, – сказала мама, ничего не объясняя, а я тогда понять ее не смогла.

Но в Горький мы не съездили, картин не забрали… то есть мама-то в Горький поехала, но без меня и не по своей воле. Я вернулась из школы, мамы нет, а бабушка плачет так, что ничего от слез не видит. Оказывается, пока я в школе была, за мамой приехали и увезли.

Мне про это еще тяжелей вспоминать, чем про арест отца. Сколько было горя, сколько боли. Сколько слез… Разве нужно описывать? Разве это непонятно? Но это видели только полуслепые бабушкины глаза и стены нашего жилья. Я ходила с гордо поднятой головой, и даже когда стало ясно, что придется уйти из школы, документы я забирала спокойно, без унижения и слез. С работой мне сразу повезло, ее было так трудно найти в Горбатове, а мне удалось устроиться санитаркой в районную инфекционную больницу. Туда идти побаивались, ну а мне чего бояться-то было? Самое страшное со мной уже случилось. Я и сейчас так думаю, что арест отца и мамы – это было самое тяжкое испытание, которое для меня судьба уготовила. В сравнении с этим горем даже мое ранение и страдания в войну как-то тускнеют. Нет, еще одно страшное горе было: мне прислали повестку приехать в Горький и явиться в тюрьму.

«Да неужели и меня арестуют?» – подумала было я, но потом поразмыслила и пришла к выводу, что хотели бы арестовать, так приехали бы, как за мамой. И все же бабушка меня отпускала как на похороны. Долго я ехала. Почему-то невозможно было в тот день проехать иначе, чем через Дзержинск…

Пришла в тюрьму на Арзамасское шоссе, меня принял какой-то вежливый человек с малиновыми капитанскими петлицами[22] и выдал мамины вещи. Она, оказывается, умерла от сердечного приступа. Наверное, я в глубине души знала, что это так, я это чувствовала, поэтому мне удалось сохранить перед ним достоинство.

Он странно так на меня посмотрел, потом сказал, что я на маму очень похожа. Я кивнула. А что говорить? Я вообще не понимала, зачем он со мной какие-то разговоры ведет…