Семья Зитаров, том 2 - Вилис Тенисович Лацис

теперь, когда он опять видел ее своими глазами, изгладился из памяти покорно-пленительный образ Айи.

Это была та самая Лаура, с которой Янка расстался три года тому назад, и в то же время другая. Все осталось прежним, но прибавилось что-то, что дополняло прежнее и резко подчеркивало ее красоту. Она выросла и распустилась пышным цветком. Ее робкие глаза приобрели какой-то особый блеск и смело встретили смущенный взгляд Янки. Движения стали спокойнее и красивее, и, несмотря на то, что она так мало говорила и держалась в стороне, все ее молодое прекрасное существо выражало что-то властное. Может быть, на самом деле это только представлялось Янке. Он опять очутился в плену тех чар, которые распространяет на человека другой, определенный и единственный человек.

Когда Лаура приблизилась, пытливо глядя на Янку, он встал и сделал несколько шагов ей навстречу.

Приветствие она прошептала чуть слышно, но пожатие руки было крепким. Она отошла в сторону и села у окна. Все остальные почему-то вдруг замолчали и, словно о чем-то догадываясь, избегали смотреть на них обоих. Казалось, все понимали, насколько торжественным является этот момент для Янки, и из деликатности старались не смущать его.

Немного позднее, когда разговор возобновился, Янка убедился, что некоторые из присутствующих догадываются о причинах, приведших его сюда: он перехватил пытливый взгляд Руты, которая переводила его то на него, то на Лауру. «Она знает все», — подумал Янка, и его бросило в жар. Только сейчас он вспомнил о письмах Лауре, в которых, правда, ничего определенного не говорилось, но по которым можно было обо всем догадаться, и ему стало невыносимо сидеть в этой светлой комнате, где каждая черточка его лица была всем видна. Теперь он заметил и свои босые ноги и впервые подумал, как это, должно быть, странно выглядит, что у него нет сапог. Стало стыдно, и одновременно его охватило какое-то вызывающее упрямство. Хотелось спрятать ноги, но он наперекор всему выставил их так, чтобы они были еще виднее, хотя ему казалось, что все смотрят на эти босые ноги и стараются скрыть веселое удивление. И он действительно поймал один такой взгляд, направленный на его ноги, — опять это была Рута, все видящая и понимающая сестра Лауры.

Янка просидел у Ниедр до самого полудня и дождался Эдгара. Парень за последние годы очень возмужал, его трудно было узнать. И изменился он, наверное, не только внешне; хотя Янка по одному тому вечеру на горном хуторе не мог составить себе сколько-нибудь определенное суждение о характере Эдгара, все же ему казалось, что он стал совсем другим. Там, в уединенной долине, радость при виде земляков вызвала в Эдгаре искреннее расположение к Янке. А здесь, в городе, где было полно латышей (и каких еще — самых лучших!), такой гость радовал гораздо меньше. Янка сразу заметил сдержанность Эдгара, вежливую холодность, временами даже легкую иронию. Загорелый, нестриженый босяк не годился в друзья сравнительно прилично одетому и аккуратно подстриженному парню, на верхней губе которого красовались маленькие усики, а на ногах были новые сандалии. Эдгар старался говорить изысканно и интеллигентно, каждую минуту щеголял своими знаниями и самоуверенными суждениями обо всем. Он рассказывал о своих знакомых — видных людях здешнего латышского общества, говорил о театральных представлениях в павильоне городского парка, о концертах симфонического оркестра. Эдгар любил выражаться вычурно, что, по его мнению, должно было свидетельствовать о культуре и поэтической натуре, — одним словом, ему хотелось блеснуть и удивить собеседника своим превосходством.

Но Янка, которому теперь следовало бы подтянуться и показать, что он ничуть не хуже и (вопреки своим босым ногам) не менее интеллигентен, намеренно держался насколько можно просто. Изредка он, правда, высказывал довольно смелые и самостоятельные мысли, но языком корявым, чуть ли не на жаргоне, и высказывание теряло весь блеск. В конечном счете ему было безразлично, что думали Эдгар, Рута и другие — для него важна была одна Лаура.

Когда Янка собрался уходить, Ниедры обещали в скором времени навестить лесной лагерь. Рута держалась особенно приветливо и просила его заходить, а Эдгар с большим достоинством пожал ему руку, не сказав ничего. И Янка понял, что вся эта приветливость и кажущаяся радость по случаю его прихода — простая вежливость. Чем реже он будет здесь появляться, тем приятнее будет Руте, Эдгару. Но Лаура?.. Прощаясь, она посмотрела на Янку дружелюбно и искренне, не отталкивая его, но и не поощряя, и ему опять стали безразличны мнения всех остальных и их возможные суждения о нем.

4

Вот они и повидались. Если бы на улице было безлюдно, Янка, выйдя от Ниедр, закричал бы от избытка чувств. Он словно опьянел. Теперь ничто не заставит его забыть эту девушку. Он возвращался мысленно к дням разлуки и не мог понять, как он обратил внимание на Айю и, пусть на короткий срок, забыл Лауру. Вспомнив, что все это миновало и он несколько недель будет жить вблизи Лауры, Янка благодарил судьбу, которая привела его на чужбину, заставила скитаться по горам и лесам и позволила встретить настоящего друга. Теперь он его больше не потеряет, что бы ни случилось. Потерять Лауру — это значит потерять солнце: без нее жизнь бессмысленна. Он не отдаст ее никому, если даже самому придется погибнуть. Теперь Янка знал, за что он должен бороться.

Это был первый порыв. Но, как обычно в подобных случаях (если только человек не трус и не боится взглянуть правде в глаза), за такой бурной уверенностью рано или поздно следует реакция. Янка пережил ее в тот же день по дороге в лесной лагерь.

Он пытался посмотреть на себя глазами Лауры, беспощадно, оценивающе, сравнить себя с другими. И чем больше он разглядывал себя в зеркале сомнений, тем ничтожнее и незначительнее казался себе. Он никем еще не был. Тогда как другие…

Погрузившись в раздумье, Янка вышел из узкого переулочка на дорогу, ведущую к станции, и почти столкнулся с Айей. Она возвращалась с рынка, не сумев продать все взятое с собой.

Янка в первый момент нахмурился и почувствовал неловкость, словно Айя могла подслушать его тайные мысли и знала, откуда он идет.

— Ты тоже из города… — не очень приветливо заговорил он. — В «эваке» была?

— Нет, я с рынка, — ответила Айя. — Продала кое-что из посуды. Цены упали. Рынок полон беженцев.

— Не надо спешить. Позже, когда вещей станет меньше, цены поднимутся.

— Может быть, и так. А мы подумали: вдруг подадут вагоны, тогда все равно всего не захватишь с