Иногда оно светится (СИ) - Алиса Акай

Котенок продолжал чертить свои странные узоры, уставившись потемневшим взглядом в землю. Но я чувствовал, что он не пропустил ни одного слова.

Стало ли мне легче от того, что я сказал ему все это? Нет. Ничуть. Наоборот, обнаженные места души зудели как будто по ним скребли лезвием резака. Но вместе с тем я чувствовал, что уронил какое-то тяжелое семя, которое может дать плоды.

«Скажи что-нибудь, — попросил я тот голос, который иногда слышал, — Съязви. Мне нужен твой яд сейчас.»

Но он лишь что-то невразумительно буркнул, бросив меня в одиночестве.

— Ладно, хватит на сегодня, — сказал я чересчур бодро и допил вино, — Давай собираться домой. Скоро стемнеет.

— Хорошо, — послушно сказал Котенок.

Мне почему-то захотелось чтоб он сейчас бросил что-резкое, дерзкое, как обычно. Резанул коготками наотмашь, выгнувшись дугой и глядя пронзительными зелеными глазами. Может, я просто боялся увидеть Котенка — другого Котенка. Кого-то незнакомого, кто все это время прятался внутри, лишь временами высовывая любопытный нос. Боялся? Космос, да. Не хотел я этого — сейчас. Котенок, скажи мне какую-нибудь гадость, пожалуйста! Я не хочу видеть тебя другого. Потому что… потому что тогда все станет непонятно. Сейчас наша с тобой система в равновесии, мы тщательно ее сбалансировали, хоть и делали вид, что это естественный ход событий. Мы научились видеть друг друга такими, как надо, нацепили друг на друга маски. И вот теперь я боюсь, что маски эти могут слететь. Скажи что-нибудь!

Но он не сказал ничего такого. Только пнул пустые банки и вопросительно посмотрел на меня.

— Не в костер, — сказал я, — Тут от них никакого толку. Утопи их у побережья. То-то радости будет крабам.

Он собрал банки, прижал их к животу и пошел к морю. Я проводил его взглядом и стал собирать оставшиеся вещи.

Резак, вторую бутылку вина, бокал, куртку. Костер едва чадил, я тщательно растоптал его и, убедившись, что от него уже ничего не загорится, пошел в сторону катера. «Мурена» как толстая кошка, покачивалась на волнах неподалеку от берега. Но в ней было что-то одинокое, что-то от брошенного навечно корабля-призрака. Она ждала нас.

Я почувствовал что-то за секунду до того, как все случилось. Кольнуло знакомое ощущение, то самое, что никогда не обманывало.

Бутылка с вином упала, но я не видел, разбилась она или нет, потому что бежал к воде.

К тому месту, где только что маячила худенькая фигурка с подвязанной на талии рубахой.

ГЛАВА 11

Он упал без всплеска, точно ушел под лед. Шелест, тонкий вскрик, описывает дугу и падает на песок пустая банка.

Я увидел цепочку следов, обрывавшуюся у самой кромки воды росчерком. Как всегда в такой момент, сознание исчезло, оставив только кристально-чистое восприятие, тело стало продолжением времени и пространства. Я не управлял им, я лишь чувствовал его, ощущал толкающие вперед импульсы.

Шнырек оказался точно там, где я и думал, я сразу увидел его бесформенную кляксу, парящую на мелководье и какая-то часть меня, отстраненно наблюдавшая за происходящим, еще успела удивиться, каким большим он выглядит. С палубы «Мурены» он смотрелся лишь смутным амебообразным комком, теперь же я смотрел на огромный колышущийся шатер, такой черный, что по сравнению с ним ночь показалась бы серой. Эта туша ворочалась из стороны в сторону, окутанная бесчиленным множеством непрозрачных вуалей, похожих на огромные крылья летучей мыши. Она подрагивала и опадала, она вращалась вокруг своей оси, она танцевала какой-то отвратительный и уродливый танец морских чудовищ. В ее движениях не было привычных всему живому черт, это было бессмысленное и хаотичное подергивание. Так может дергаться кулек, застрявший в кустарнике или крутящийся в воздухе мяч.

Вода здесь была практически непрозрачной, шнырек поднял со дна песок и мелкие водоросли, его черные мантии шевелились внутри желтого непроглядного кокона. И мне показалось, что в этом коконе, внутри переплетения уродливых пленок, я разглядел ногу Котенка — ступню с розовой пяткой.

Бесполезно было что-то делать. Я знал, как шнырек, пусть и молодой, перемалывает человека, превращает его за неполных пять секунд в кокон бесформенной плоти, в котором даже распознать толком ничего нельзя. А у меня с собой не было даже ружья. Самым разумным было бы вернуться за спасботом и уплыть на катер. Наибольшее из того, что имело смысл — пройти потом рядом и размазать шнырька по дну взрывчаткой, разорвать это отвратительное медузообразное тело на атомы. Это было бы местью, а месть всегда была в почете на Герхане. Больше я все равно не мог ничего сделать.

Это пришло мне в голову тогда, когда под моими ногами закончился песок и та самая часть меня, которая еще могла думать и видеть, заметила, что я лечу в воду.

А потом я рухнул лицом вниз, выставив перед собой руки и мир исчез, потому что его заменил черный водоворот, в котором уже невозможно было что-то различить.

«Идиот!» — гаркнул кто-то далеко. Но я уже ничего не слышал, только лишь злой рокот воздуха в ушах и стук собственного сердца. Почти сразу что-то теплое и мягкое коснулось моей щеки и исчезло — глаза еще не привыкли, я заметил лишь смазанную черную тень. Но я хорошо знал, что это. Резак оказался в моей руке еще до того, как я нырнул, я наощупь нашел кнопку и включил его. Зубчатое лезвие бесшумно завращалось, вода вокруг него сразу потемнела.

Подо мной парил шнырек. Как огромное подводное растение, он покачивался в волнах, взметая своей черной мантией песок. Ни головы, ни глаз, ни тела — просто множество угольно-черных лоскутов, которые полощутся на ветру. Грозные, завораживающие движения, однако без капли смысла. Я поплыл к нему, делая быстрые взмахи левой рукой, а правой сжимая резак. Бесполезное оружие. Даже покромсай я шнырька на тысячу лохмотьев, у него останется достаточно силы чтобы раздавить меня. Никаких жизненно-важных органов, ударом в которые я смог бы убить или хотя бы замедлить эту морскую смерть, чудовищная живучесть и проворность. Я хорошо представил, как трутся друг о друга сминаемые чудовищной силой ребра, как крошатся под этим напором кости и лопается кожа, а по воде распространяется багрово- красный плотный туман. Адская боль в голове, мгновенная вспышка перед глазами, холодный ток боли в разорванном теле — и Линус ван-Ворт превращается в труп. Просто и безжалостно, как все в природе.

Утробный рокот воды в ушах, тяжелые ритмичные удары сердца…

Котенок был жив, но без сознания, судя по всему. Он буквально лежал на шнырьке и я видел его безвольно раскинутые в разные стороны руки, запрокинутый бледный подбородок и бугорок кадыка. Он не мог всплыть потому что шнырек, расправляя свои бесконечные вуали, удерживал его, создавая сильное, невидимое с поверхности течение. Котенок словно лежал на огромном черном цветке, который ни секунды не оставался без движения, играя своими отвратительными лепестками. Одна из вуалей на моих глазах зацепила его, но прошла дальше, даже не повредив кожи, лишь заставив задраться рубаху. За ней шла вторая, она мазнула Котенка по лицу, но тот даже не открыл глаз.