Зимняя война - Елена Крюкова

Берег Темзы, и она стоит одна. Она услала всех надоед. Английский капитан, не удивляйся. Она хочет остаться одна на берегу английской реки. Подумать о том, откуда она прыгнула сюда. Господа, здесь не бомбят?.. Ну и славно.

Она стояла одна, и вода плескалась у ее ног. Мальчишки удили рыбу. Как у нас в России. Мой отец был братом английского короля. Король не верит до сих пор, что Папу и Маму убили. Сколько ты будешь здесь стоять? А сколько понадобится. Пока не упаду. Не умру, не сдохну. Тут, на берегу, от голода и ветра, от любопытных взглядов.

Капитан не уехал. Он обманул ее. Он попрощался с ней, а сам сел в черный лимузин неподалеку от причала, так, чтобы видеть странную светлоглазую девушку из Сибири, столь бойко и грациозно говорящую по-английски. Если честно, то до конца он не верил ей. Хотя фотографии убитых Царя и Царицы и Царских детей обошли все английские газеты.

И он пропустил миг. Автомобиль, как заполошный, вылетел из-за угла булошной, крутанул колесами на вираже. Два человека выскочили из авто, налетели на девушку, одиноко и печально глядевшую на игру серой прозрачной речной воды, скрутили ей за спиной руки. Втиснули в машину. Все было делом нескольких бедных секунд. Капитан эсминца успел запомнить лишь жалко, из-под юбки, задранные ножки в модельных, с опушкой, сапожках, мелькнувшие в сыром лондонском вечернем воздухе, когда девушку грубо заталкивали внутрь стальной повозки.

— Я Авессалом. Я армагеддонец. Понятно?!

Он отнял от ее глаз наждачную ладонь, снял жесткую клешню с шеи. Он ее задушил и ослепил, а теперь из блевотной темени машины глядел на нее блестящими, как елочные игрушки, чуть вытаращенными глазами.

Шофер молчал, крутил руль, дышал дымом курева в ветровое стекло.

— Кто вы?.. — Ее трясло. Ее дрожь передалась ему. Он тоже по-звериному, мелко и жадно, задрожал.

— Мы?.. Сумасшедшие, как и ты. — Белки глаз сине, хищно сверкнули. — Только не повторяй нам байку про Царскую Семью. От этого занудства уже с души воротит. Насмотрелась Европа самозванцев и самозванок. Я все знаю. Тебя бросили сначала за решетку… потом на зимнюю каторгу, на Острова. Ты держалась там молодцом. Хвалю. — Он передохнул, неожиданно ласково погладил ее по плечу, облаченному в бобровую, спасибо капитану, шубку. — Тебя есть за что похвалить. И на Войне ты успела побывать. Тебя ведь везут из Северной Сибири?..

— Откуда вы…

— От верблюда. Знаешь, у нас в Армагеддоне есть такой мужик по имени Рифмадиссо. Нищий. Слоняется везде, всюду… спит на площадях, под быками мостов, ест что ни попадя, из мусорниц, сердоболки подают; его в Армагеддоне все знают, а он знает тайны мира. — Машина набирала ход. Шофер плюнул сигарету в щель меж стеклами. Зыркнул в их сторону, осклабился. — Что ржешь, конь?.. да, Рифмадиссо Великий Юродивый Армагеддона; да, он знает такие тайны!.. закачаешься. Он — посвященный. Я — тоже. Со мной прошу поосторожнее. Я вооружен и дико опасен. Я тоже знаю, что не политики и полководцы вершат судьбы мира… Раздевайся!

Он заорал так, что, казалось, лопнула кожаная обивка внутри авто. Стася закрыла глаза и откинулась спиной на сиденье.

— Развяжите мне руки, Авессалом, — тихо попросила она. — Развяжите мне руки.

Он вынул из кармана нож, выщелкнул лезвие, разрезал бельевую веревку. Стася вытянула вперед руки, положила на колени, обернула светящееся во тьме лицо к Авессалому.

— Этот Рифмадиссо… раскосый?..

— Есть, есть на роже легкая раскосинка. Брехали, что в нем течет монгольская кровь. Это он предсказал Зимнюю Войну. Влез однажды ночью в газон на самом главном проспекте Армагеддона, упал на колени в грязь, перебирал четки, молился, кричал: «Танки пойдут!.. Самолеты полетят!.. Царя убьют!..» Месяц спустя убили твоего отца, Анастасия.

— Вы… верите мне?!..

— Не вижу повода, чтобы не верить. Однако есть последняя проверка. Снимай свое роскошное платье! Здесь темно, тебя никто не видит. Я добрый. Я не насилую чужих девочек и Царских дочерей. Мне не твоя п…а нужна. Камень сюда! Тот, что у тебя на животе!

Она съежилась. Закрыла живот руками, будто мать, охраняющая плод от ударов, от побоев. На Островах так женщины закрывали беременные животы.

— Камень не отдам! Он никогда ваш не будет! Это сапфир русских Царей! Меня убейте — тогда хватайте!

— Ого, а звереныш-то с норовом. — Он ощерился, сцепил одной огромной рукой оба ее тоненьких запястья. Она забилась. Так осетры, когда их вылавливал в Бахте охотник Мишель, граф Тарковский, бились об енисейский лед. — Еще чего, тебя убивать. Ты нам все подобру-поздорову отдашь. Сама. Когда узнаешь кое-что. Рифмадиссо — единокровный брат одного монгольского спятившего полководца. В полководца выстрелили, он сошел с ума, он растерял свое войско, и началась Зимняя Война. Он сам это предсказал. А Рифмадиссо, за тысячу миль от него, повторил. Война закончится, если Третий Глаз Дангма будет возвращен на свое законное место. В сердцевину золотого лба Золотой Головы. Иначе… — он облизнул вмиг высохшие губы, — будет битва. Последяя битва. Последний великий бой. И мы все — слышишь, дура, все!.. — сгорим в его пламени. И Христос не придет, чтобы нас спасти. Он никогда не придет, слышишь?! И ты будешь виновата в этом! Дура! Судьбы мира не в руках генералов! Не в руках исступленных, восставших народов! Время делает один большой виток! Оборот вокруг оси! Оно идет своим ходом! Как зверь Китоврас! Ты слышишь! Скидай одежку, дура! Раздевайся!

Он дернул у нее с плеча бобровую шубку, и плотно сшитые меховинки затрещали по швам. Она билась, боролась. Он повалил ее на кожаное скриплое сиденье, срывал шерстяные, атласные, кружевные тряпки. Уже успели принарядить Княжну. И то правда, она достойна нарядов — не таких: иных. Он просунул руку под ажурную рубашку, нащупал влагу кудрявых срамных волос, сунулся выше; вот он, холодный огромный камень, под ладонью, перекатывается, драгоценный голыш. Круглый, гладко обточенный кабошон. Он уже у него в кулаке. Девка бьется и кусается, да это ничего. Смотри-ка, она бьется за свою собственность, как львица за детеныша. Драгоценность короны. Где теперь русские гордые Цари. Ищи-свищи. В сказке… в кровавой легенде. Там, на берегу северного моря, светящегося в ночи белым морозным светом, где их расстреляли в упор, где они упали на снег, кровяня белизну, разбрасывая по снегу руки, лбом в тропу, затылком на слежалые льды, на корку наста. Дай! Это не твой сапфир! Этот камень принадлежит Богу… не твоему!

Да ведь и не твоему тоже, Авессалом. Твой Бог — пустота. Черная тьма. Душный, подземный мрак. Тебя никто не будет держать на ласковых руках, когда ты будешь умирать.

Он с силой рванул суровую нитку к себе. Порвал.

Боже, как заплакала девочка. Навзрыд. Так никто никогда не плакал на земле.

Боже, возьми меня к Себе. Боже, лучше еще раз Острова. Еще раз надсмотрщик. Еще раз те очереди из автоматов, что косили людей, как траву. Она помнит… ее живот помнит, какой обжигающий снег пластался под живым телом, как накрывала она животом найденыша-малышку. Она — девчонка; на снегу, под нею, — орущий грудничок. Она извернулась на сиденье, накрыла сапфир животом, пупком, ребрами, как накрывала тогда младенца. Авессалом грязно выругался, ткнул ее пальцем в живот, как ножом. Она простонала, но продолжала прикрывать собою Синий Глаз.

— Дура! Ты такая же дура, как и все мы! Как все наши дураки! Как несчастный Рифмадиссо! Как твой полководец Хомонойа! Как ваши с. аные генералы, что ведут Зимнюю Войну в свое удовольствие и все закруглить никак не могут! Пеняй на себя!

Он выдернул из кармана пистолет и, прижав дуло к ее локтю, прострелил ей руку. Визг взрезал рвотную тьму авто. Когда крик умолк, он саданул коленом ее в грудь, и она свалилась на пол, на резиновый машинный коврик. Сапфир уже холодил его кулак. Он поднес его к носу, чтобы лучше рассмотреть. Машина неслась на всех парах, свистя шинами по шоссе, прочь от Лондона, через предместья, на восток, к морю.

— Вы… выбросите меня из машины?.. Вы… убьете меня?!.. Только не топите… лучше пуля… как они… как родители, сестрички… как Леша…

— С этой раной в плече ты еще потанцуешь на блестящих европейских балах, — засмеялся Авессалом. Его лицо сыто блестело потом борьбы. Он когтил добычу. Он радостно смеялся камню, глядя бешеными бандитскими глазами прямо в синий бесстрастный Глаз. — Я отвезу тебя на побережье Ла-Манша. Ты, Мария Стюарт недорезанная. Плавала по Северному Морскому Пути — доплывешь и до Франции. Контрабандой. Нам твоя смерть не нужна. Но нам и Царица в России не нужна. Твой престол сгорел в печи. Сгорел, ты понимаешь?!.. — заорал он натужно.

Пока машина мчалась к проливу, он перевязал ей руку, порвав на бинты свою рубаху. Раненая принцесса, это уже сюжет для летописи. Летописцы, жаль, все повывелись. Постреляли всех. Перевешали. А то и на кострах пожгли, недорого взяли.