Сантрелья - Тамара Вепрецкая

И вот наступил тот год, памятный для всей Аль-Андалус. Прожил я уже в Кордове лет около пятнадцати и был уже мужем зрелым и воином многоопытным. Отправилось воинство арабское в поход дальний и многотрудный против королевств и графств христианских. Множество селений поверженных оставили мы позади. Шли мы легко, каждая победа азарт рождала воинский. Добрались мы до края горного. Там раскинулось владение графа кастильского, давно уже арабами завоеванное, но вновь христианами заселенное в отсутствии контроля и угнетения со стороны завоевателей. Местечко для ратного столкновения избранное именовалось Коршуньей горой, иначе — Калатаньязор /*Традиционно, принято считать, что эта битва при Калатаньязоре (в провинции Сориа) произошла в 1002 г. и нанесла сокрушительное поражение по армии Аль-Мансура, а сам он был ранен и вскоре скончался в замке Мединасели. Однако, некоторые историки утверждают, что битва состоялась летом 1000 г., в ней против армии Аль-Мансура выступали объединенные силы королевства Леон, Наварры и тогда еще независимого от Леона графства Кастилия. Исход ее неизвестен, и она не имеет никакого отношения к смерти Аль-Мансура, действительно умершего в 1002 г. Автор позволил себе воспользоваться традиционной версией/.

И столкнулись в сражении честном две армии, не уступавшие друг другу храбростью. Много христиан полегло под нашим натиском, но и мы потери понесли огромные. И казалось, Бог на нашей стороне, но внезапно пересмотрел Всевышний взгляд свой на сражавшихся да и занял сторону неприятеля. Ранен был наш вождь, сам тиран Аль-Мансур. Я уж вместе с ним бой покинул жаркий, ибо врачевать его мне было велено, коль сгинул врачеватель наш в том походе изнуряющем. Поражение терпели мы, и было ясно это всем сражавшимся. Нас теснили упорно христиане измученные, свою землю упорно защищавшие и в том силы свои черпавшие. Я возился с ранами великого диктатора, поражался его терпению и мужеству.

Вдруг заметил я юношу-христианина. От своих он отбился воинов и с бербером кровожадным отчаянно дрался в поединке честном. Не хотел я в состязание их вмешиваться и продолжил было целительство. Но увидел я, как нацелил топор еще один бербер, стремясь помешать бою честному. Стало так мне жаль того юношу, совсем мальчика, и я бросил свое врачевание и к воину, что топор держал, кинулся, рискуя сам под лезвие его угодить невзначай, и крикнул я ему, что Аль-Мансур срочно просит его. Юноша тем временем поверг соперника, но на землю пал, раненый своим противником. К юноше я кинулся, сам не понимая, что делаю. Подхватил я его на руки, с поля боя понес в сторону христиан, положил осторожно на траву и начал раны его перевязывать. Обработав его раны неопасные, бережно устроил я его, за огромным валуном от глаз противника сокрыв. И поворотил к пациенту своему великому.

Но заметил я, как начали арабы медленно отступать, осторожно перемещая повелителя на носилках, из прутьев наспех сделанных. Окружили их вдруг христиане-воины и был взят в полон Аль-Мансур.

Вышел из засады я к предводителю их рыжебородому, зычным басом говорившему, и обратился с речью достойною. Я поведал ему, что повержен арабским воином юноша в бою, и что я, знакомый с тайнами врачевания, помощь оказал ему необходимую, но теперь считаю его пленником. Предложил я сдаться добровольно в плен, слово дал я, клятвой во имя Аллаха скрепленное, что верну тогда их раненного, коль отпустят они на волю вольную старика больного и немощного, на носилках лежавшего. Не раскрыл я им, что старец тот и был сам Аль-Мансур, а назвал его своим дядюшкой. Пошептались воины христианские, посудили-порядили да и дали свое согласие, прежде пожелав на юношу взглянуть. Отказался я выдать им его местонахождение, раньше чем уверую, что старик мой вне опасности. Снова совещались воины да и взяли под стражу меня и еще двух арабов-пленников, отпустив притом диктатора с двумя сопровождающими.

Я простился с ним. Был он очень плох, но нашел в себе силы поблагодарить меня за службу верную. Правда, высмеял он поступок мой, добровольное мое пленение, и шепнул мне так: "Жизнь моя уже не стоит ни гроша, ни за что загубил ты молодость и отвагу свою. Но привык я под себя людей подминать всю жизнь, потому приму твою жертву с благодарностью".

Так я пленником сделался рыжебородого дона Ордоньо. Юноша же тот сыном был его доном Альфонсо, двадцати лет от роду. Потерпели арабы поражение сокрушительное. И вернулся домой мой новый господин, да и заточил меня в подземелье замка своего. Однако, благодарность свою за спасение юноши дон Ордоньо мне всегда выказывал, обращался со мной неплохо он, не пытал, не истязал, а потом решил, что на свободе я буду ему полезнее. И тогда заключили мы договор о сотрудничестве. Итак, я поселился в доме господина Ордоньо — в его замке Аструм Санктум.

Много позже до меня докатилась весть о смерти Аль-Мансура в замке Мединасели. Он ушел из жизни шестидесяти двух лет, но он здоровьем отличался и мужеством, и если б не рана его смертельная, еще мог прожить бы немало лет".

Глава двадцать восьмая ЗАГАДКИ СВЯТОГО СТАРЦА

О путник, обернись, взгляни назад

— И ты увидишь путь, тебе сужденный.

Он вдаль пролег, восходом освещенный,

Но в дали той уже горит закат.

Минувшее с грядущим стало в ряд;

Приход, уход — одни у них законы;

Так поверни же руль судьбы бессонной,

Как стрелку, что обходит циферблат.

— Cначала ты спас старшего брата, а теперь выхаживаешь младшего, — мечтательно промолвил падре Ансельмо, когда Святогор завершил свой рассказ.

— Да-а, это именно ты, мой мальчик! — снова загадочно произнес старик.

Мы все в изумлении посмотрели на больного. Священник блаженно улыбался, зачарованно покачивая головой, так что белые волосы его под тонзурой терлись об изголовье.

— А зовут тебя Абдеррахманом? — спросил он.

— Так называли меня арабы, — кивнул Святогор.

— А здесь тебя называют Сакромонт. Почему? — поинтересовался старец.

— Это мое имя в переводе на ваш язык.

— Откуда же ты родом?

Святогор уклонился от прямого ответа:

— Я уже и не помню откуда. В плену у арабов я с раннего детства.

Падре Ансельмо медленно и трудно повернул голову и окинул внимательным взором своего лекаря.

— Нет, мой мальчик, от меня ты не скроешь правды, — проговорил он лаского. — Я-то знаю, откуда ты. Ты из очень далекой и очень загадочной страны, за многими морями и землями. Да-да, ты из той же земли, что и …

Он неожиданно умолк, вздохнул и обратился ко всем:

— Попросите сюда владельца замка и всю его семью, а также достопочтенного падре Эстебана. Прошу тебя, Сакромонт, исполни мою просьбу немедленно!

Сулеймана послали за семейством. Стало тревожно. Ситуация напоминала выражение предсмертной воли больного. Я бросила вопросительный взгляд на Святогора — тот лишь растерянно пожал плечами. Он внимательно осмотрел старика, дал ему выпить укрепляющий настой и посоветовал подремать, пока собираются члены семьи сеньора.

Через минут двадцать все вместе вошли в "лазарет". Сулейман застал всех уже в часовне в ожидании богослужения, о котором я совершенно забыла, потрясенная всем, что произошло за день.

— Ваша милость, — обратился Святогор к дону Ордоньо, — прошу извинить меня, что я прервал вашу службу. Падре Ансельмо настаивал на вашем приходе. Вероятно, он имеет что-то очень важное сообщить всем вам.

Дон Ордоньо кивнул и сказал больному, что все в сборе и готовы со вниманием выслушать его. Падре Ансельмо, очевидно, все же утомился. Он какое-то время молчал, собираясь с силами, но что-то настолько не давало ему покоя, что это мешало отложить разговор на следующий день. Он слабо улыбнулся и заговорил:

— Я рад, что вы почтили меня, недостойного, своим вниманием и нашли время оторваться от дел. Мне жаль, что здесь вам всем, даже негде устроиться. Но я не отвлеку вас надолго.

Все действительно стояли, лежали только сам старец да Коля, тяжесть состояния которого "доктор" преувеличивал в интересах дела. Я оставалась возле постели больного рядом со Святогором. Остальные нестройной кучкой сгрудились в центре комнаты. После слов старика дон Ордоньо жестом пригласил всех приблизиться к больному и кучка приняла форму полукруга. Беренгария, метнув на меня недобрый взгляд, очутилась рядом со Святогором, по другую его руку.

— Дорогие мои, — слабым, но внятным голосом начал старец, — я должен поведать вам нечто очень значительное. Мне известно, что замок Аструм Санктум и его владельцы облечены исключительно важной миссией. Собственно, сообщить вам об этом я и направлялся, когда попал в переделку. Но тогда мне еще неведомо было, кто из вас способен осуществить эту миссию. Теперь мне это открылось.