Моя долгожданная любовь - Джил Грегори

Он собрал сверток с бельем и вьючный мешок и вышел в коридор, но что-то остановило его, когда Джим достиг лестницы. Он круто повернулся и направился в сторону хозяйской спальни, которую когда-то делил с женой. За все это время Джим ни разу не заходил туда, хотя Росита чистила и убирала спальню ежедневно. Там все оставалось в точности таким, каким было при Брайони, и все же совсем не таким. В атмосфере спальни не было аромата ее духов, а главное — не было той живительной искры, которая озаряла все вокруг при ее появлении. Им овладели тоска, острое желание вновь увидеть ее, держать ее в своих объятиях, слиться с ней в любовном экстазе, как они делали не раз на этом самом ложе. Но этому уже не бывать. Ее больше нет. Он понимал, что смерть навсегда разлучила их.

В течение нескольких долгих минут он стоял там, подавленный тоской. Он нес это бремя в себе уже семь месяцев, с той самой ночи, когда Брайони исчезла. И с течением времени оно становилось отнюдь не легче, а наоборот, тяжелее. За этот период стрелок стал еще более молчалив, чем когда-либо прежде. Больше никто не слышал, чтобы он смеялся, счастье стало далеким воспоминанием. Внешне он казался таким же сильным, как и всегда, но в душе превратился в развалину. В эту минуту ему особенно не хватало Брайони, и из опыта он знал, что назавтра муки будут терзать его еще более, чем сегодня.

Вот почему ему было необходимо уехать отсюда. Этот дом, как и эта спальня, навевали чересчур много воспоминаний. Может быть, когда он снова окажется наедине с собой в прерии, когда вокруг будут только звездное небо, кактусы и костер, ему удастся хотя бы немного забыться, облегчить ужасные страдания. А в Мексике он будет поглощен делами, там ему придется рисковать жизнью, помогая Томасу справиться с бандитами. Может, это позволит ему отвлечься от своего горя. И с угрюмой улыбкой Джим повернул к двери.

Его взгляд упал на какую-то вещицу, которая светилась в темноте — это оказалась фотография в серебряной рамке на туалетном столике. Он подошел к ней и взялся за блестящую рамку. Его взгляд не мог оторваться от изображенных там мужчины и женщины, улыбающиеся лица которых были навсегда запечатлены фотокамерой. У него перехватило горло. Их медовый месяц в Сан-Франциско казался таким реальным, таким недавним, а ведь это было больше года тому назад. Тогда они были так счастливы, так уверены, что ничто и никогда больше не помешает их любви. Захваченный наплывом чувств, он так сжал рамку, что у него побелели фаланги пальцев. На мгновение ему захотелось швырнуть фотографию в стенку, разбить стекло, защищавшее ее от пыли и света, и разорвать ее на мелкие кусочки, но вместо этого он прижал ее к сердцу и немного постоял так с закрытыми глазами, чтобы удержать наплывающие слезы. Затем Джим опустил на пол свои вещи, аккуратно уложил фотографию среди пожитков, выпрямился и, не оглядываясь, зашагал к двери. Записку для Дэнни он положил на каминную полку в гостиной, а затем, глядя прямо перед собой, большими шагами вышел из дома.

Оказавшись в седле и пустив Пекоса в галоп, в прерии, под звездным небом он почувствовал себя лучше. Его окутала своим саваном ночь, бездонная черная пропасть, в которую он смело нырнул, чтобы ответить на какой-то отчаянный внутренний зов. Ее черное, многозначительное молчание поглотило его, когда он пришпорил Пекоса и почувствовал, как ветер обжигает лицо. Кругом не было слышно ни звука, только вой ветра в ушах и собственное дыхание. Низко пригнувшись к шее жеребца, он улавливал краем глаза лишь блеск звезд, плывущих высоко в небе.

Тот крик души, который пробудил его в постели, оторвав от сна, снова овладел им, но на этот раз он был в состоянии ответить на него, все погоняя и погоняя Пекоса, пока человек и конь не слились в сплошной силуэт, вихрем летящий по прерии мимо зарослей полыни и мескитов, подобно черным вереницам ночных теней. Джим мчался не прочь от чего-то, но по направлению к чему-то. Он не знал, что его ждет, но что-то такое влекло его, призывало, заставляло мчаться во всю прыть. Он чувствовал притяжение неведомого магнита и поддался ему со странным облегчением. Низко пригнувшись от ветра, он направлял жеребца в ту сторону, откуда его влекла к себе эта непонятная сила. Она заполняла его, заставляла ускорить бег коня. Что бы это ни было, он ответит на этот зов. Что бы ни ждало его, он встретит это лицом к лицу. Лучом маяка была сама его судьба, и он вихрем несся, чтобы встретить ее; его тело трепетало, а душа полнилась странным волнением.

Глава 17

Успев жадно проглотить кусок говядины и яичницу из четырех яиц до того, как женщина по имени Катарина Честер поставила на стол кофейник, Вилли Джо откинулся на спинку стула, заложив руки в карманы изношенных хлопчатобумажных брюк. Он с вожделением посмотрел на молодую женщину, которая вновь наполнила его пустую чашку и поставила перед ним на грубо сколоченный из сосновых досок стол выщербленный чайник. Он пристально наблюдал, как она движется по кухне, готовя завтрак для его брата. Фрэнк еще не спустился вниз. Вилли Джо облизнулся, радуясь, что имеет возможность хотя бы недолго побыть наедине с Брайони Логан.

— Ты приготовила отменный завтрак, радость моя, — объявил он своим грубым голосом, который превращал любое его замечание в насмешку. — Эта дыра стала намного больше походить на дом теперь, когда ты здесь и можешь малость почистить ее и украсить.

Его маленькие грязно-карие глаза удовлетворенно блестели, когда он любовался ее хрупкой, но гибкой фигуркой, облаченной в бледно-сиреневое платье из мягкого муслина. Платье было отделано белыми кружевами на рукавах, под горлом и на поясе, который на спине был завязан в бант. Платье подчеркивало ее изящную фигуру и полные груди, и это вызывало у Вилли Джо прилив плотоядного желания. К его неудовольствию, она ничего не ответила на его замечание и продолжала стоять к нему спиной, работая у плиты. Он поднялся со стула и, крадучись, как кот, подошел к ней на цыпочках сзади. Тонкие, узловатые руки внезапно обхватили ее шею и крепко прижали к его корпусу. Она ощутила на ухе его горячее, прерывистое дыхание.

— Да-с, ты и впрямь хороша собой! — хмыкнул он.

Она попыталась оттолкнуть его, но он не сдавался.

— Пусти меня! — выдохнула Брайони с отвращением, пытаясь вырваться из его рук. Она ощутила на коже под мочкой уха его влажный рот и содрогнулась. — Не прикасайся ко мне, Вилли Джо! Я сказала, не прикасайся!

Она изо всех сил ударила его каблуком туфли.

Он охнул и отпустил ее, отступив назад, и Брайони развернулась лицом к нему.

— Ты… жалкая жаба! — крикнула она. Грудь ее вздымалась от волнения. Пряди волос эбенового цвета развевались вокруг ее вспыхнувшего лица. — Не смей… никогда не смей касаться меня!