Россия и становление сербской государственности. 1812–1856 - Елена Кудрявцева

Летом 1853 г. преддверие военной грозы отчетливо угадывалось в европейской внешнеполитической обстановке. Она накладывала отпечаток на ход дипломатических отношений не только в крупных мировых столицах, но и в маленькой Сербии. Российский и австрийский консулы по-прежнему противостояли англо-французскому объединению. Они сходились в том, что влияние Франции самым пагубным образом сказывается на внутренней жизни княжества и лишает Россию расположения сербского правительства[550].

В составе российского консульства к этому времени произошли изменения. Туманский, еще весной просивший разрешения отправиться на воды в Германию для поправки пошатнувшегося здоровья, скончался 5 июля 1853 г. На место генерального консула в Белграде был назначен Н. Я. Мухин, но прибыл он в сербскую столицу лишь осенью. А тем временем консульскими делами заведовал секретарь консульства титулярный советник С. Попов. Нам не много известно об этом чиновнике, но те дипломатические бумаги, которые выходили из-под его пера, говорят о нем как о человеке, обладавшем нестандартным мышлением и глубоким аналитическим умом. Подтверждение этому мы находим в докладных записках, отправленных Радосавлевичем своему министерству. «Секретарь консульства Попов, – пишет Радосавлевич, – кажется настоящим вдохновителем решений своего начальника; отлично известно, что на протяжении восьми лет, которые он занимает свой пост, он является большим приятелем (un ami tres chaud) Вучича»[551]. Из приведенных выше слов следует, что именно к Попову обращалась прорусски настоенная сербская оппозиция, в то время как Туманский, находясь на посту генерального консула, сумел окончательно испортить русско-сербские отношения благодаря своим личным качествам. Министр иностранных дел Австрии Буоль подтверждает этот факт в своем письме белградскому консулу: именно во время пребывания Туманского в Белграде русско-сербские разногласия «достигли кульминационного пункта, где, к сожалению, находятся еще и сейчас»[552]. Таким образом, лишившись официальной поддержки России, сербское правительство нашло ее в лице французского консула. Чего хотят сербы? – спрашивал Буоль. Они хотят создать независимое государство, а также расширить его границы, и всего этого они надеются достичь с помощью Франции[553]. С целью восстановления военного дела в княжество был вызван военный инструктор из Парижа Орелли. Он должен был заняться формированием регулярного войска и артиллерии. Именно Орелли вместе с прибывшим военным атташе французского консульства Монденом должны были сформировать армию в 40 тысяч человек для отпора Австрии, выразившей готовность послать свои войска безо всякого предупреждения при первых признаках восстания в княжестве[554]. После того как Радосавлевич официально уведомил попечителя иностранных дел А. Симича о возможных действиях Австрии, князь поспешил предпринять ответные шаги: австрийскому консулу была вручена нота с протестом против предполагаемого вмешательства австрийских властей. На совещании у князя было решено заняться военными приготовлениями, к которым привлекались Орелли и Монден. 22 тысяч ружей, порох, ядра предполагалось отправить внутрь страны для передачи жителям Сербии. Предвидя подобное развитие событий, месяцем ранее австрийский кабинет направил в Сербию своего бывшего консула в Белграде Мейерхофера с заданием выяснить обстановку в княжестве и Боснии. В личной беседе с Туманским Мейерхофер еще раз выразил уверенность в том, что нестабильность политической обстановки в Сербии является следствием чрезмерного усиления Франции[555].

Приверженность французским идеалам политического устройства стоила государственного поста И. Гарашанину. Еще в 1852 г., когда он был назначен попечителем иностранных дел, А. П. Озеров, выполнявший обязанности российского посланника в Константинополе, отправил сербскому князю письмо, полное сожалений по этому поводу. Назначение это, по мнению Озерова, «не подает надежных порук к сохранению, сколько от него зависеть будет по новому званию, соотношений чистосердечия и взаимного доверия между правительством сербским и императорским генеральным консульством»[556]. «Искренне желаю, чтоб предчувствие мое в сем случае не оправдалось», – завершает Озеров свое послание. Открытая неприязнь Гарашанина к деятельности России в Сербии была хорошо известна российским представителям в Белграде. Он играл все большую роль в сербском правительстве и оказывал решающее влияние на князя. Туманский передавал в Петербург, что князь Александр просил оставить дела внутренней жизни Сербии в ведении местного руководства. Его слова, по мнению консула, свидетельствовали о стремлении сербских властей полностью избавиться от любых советов, исходящих от российского правительства[557]. Сообщение князя о назначении Гарашанина попечителем иностранных дел было воспринято российским консулом как демонстративный акт неповиновения державе, имеющей «законное влияние» в Сербии[558].

Конфликт с Гарашаниным достиг своей кульминации в деле с «циркуляром». В апреле 1852 г. в Сербии был издан указ, «подводящий преступления, состоящие в злословии или осуждении какой-либо местной власти или чиновника, власть исполняющего, под параграф 1 закона 1843 года, коим параграфом определена смертная казнь за политические преступления высшего разряда»[559]. Туманский предупреждал князя о «преувеличенной строгости» этого циркуляра и просил, признав его «противозаконным», отменить документ. Консул обосновывал свою просьбу тем, что подобная мера наказания «не употребляется по чрезмерной и неслыханной суровости своей нигде и ни в каких обстоятельствах, разве только под правлением революционного терроризма».

Безусловно, проявление гуманизма к политическим преступникам со стороны правительства, за плечами которого было дело декабристов и недавно завершенный процесс над петрашевцами, выглядело по крайней мере фарисейством. Но в данном случае речь шла о политической целесообразности, а признать противозаконной антиправительственную деятельность в Сербии, где российские власти добивались смещения руководства, они, безусловно, не были готовы. Князь Александр, крайне раздраженный постоянным надзором российского консула и его вмешательством во внутриполитическую деятельность, заступился за Гарашанина[560]. Российский МИД увидел в этом очередной недружественный шаг, спровоцированный французами, тем более что Гарашанин недавно провел в Париже три месяца[561]. «В действиях Александра Карагеоргиевича с некоторого времени стало проявляться стремление, не согласующееся с истинными пользами Сербии, и… в отношениях его к нашему генеральному консулу обнаруживается какое-то недоверие и невнимание к его советам и представлениям», – сообщал Сенявин из Петербурга в Константинополь[562]. Для большего влияния на князя были использованы все меры – от официального послания к нему Нессельроде до «дружеских» писем частного характера. «Мы вправе, кажется, ожидать от сербского правительства, чтобы оно действия свои сообразовывало с нашими законными бескорыстными и единственно ко благу Сербии клонящимися требованиями и желаниями, – писал канцлер. – Между тем с некоторого времени стало замечаться в распоряжениях сербского правительства какое-то непонятное для нас стремление. Для нас в особенности прискорбно видеть, что к советам и представлениям нашего генерального консула в Сербии… не имеется должного внимания»[563]. «Дружеские» советы исходили от Ливена, не раз посещавшего Сербию в качестве личного представителя императора. Он писал, что к голосу России следует прислушаться, признав Гарашанина неправым. Показателен тот факт, что советы Ливена в форме личного письма были отправлены как официальные бумаги МИД со всей полагающейся регистрацией и правкой начальства[564]. Таким образом, это «личное» письмо ушло в Сербию при строжайшем контроле со стороны официальных российских властей.

О нараставших противоречиях в русско-сербских отношениях свидетельствует письмо А. Симича сербскому представителю при Порте К. Николаевичу. «Здесь (т. е. в Белграде. – Е. К.) мы в разрыве с русскими», – писал он в Константинополь и советовал сблизиться с российской дипломатической миссией в турецкой столице. Николаевич должен был выдвинуть перед русскими условие, выполнение которого стало бы залогом сохранения дружественных отношений между Россией и Сербией. Оно заключалось в том, «чтобы они (русские. – Е. К.) впредь не требовали от нас таких вещей, которые могут только вести к недоразумениям»[565]. В своем письме Симич указывал на невозможность исполнения сербской стороной целого ряда требований России. Они заключались, в частности, в удалении нежелательных лиц из правительства, отстранении военного специалиста Орелли от его деятельности по преобразованию сербской армии[566]. Сербское руководство надеялось прибегнуть к посредничеству Мейерхофера для объяснения российским властям причин, по которым эти требования не могут быть исполнены. Примечательно, что еще до начала Крымской войны австрийский консул пытался объяснить сербам внешнеполитический расклад сил великих держав в Османской империи. В частности, он советовал не «помышлять о расширении… пределов» Сербии, ибо, «по словам его, даже в случае раздела Турецкого государства, все земли достанутся Австрии и России»[567].