Бэстолочь (сборник) - Юрий Вяземский

– Так, значит, вы все… придумали? Неужели придумали?! – уже совсем обиженно спросил я.

– Не знаю, ей-богу, не знаю, – ответил Дмитрий Андреевич, издевательски на меня глядя. – Может быть, и придумал… Сейчас, например, я вам наверняка скажу, что придумал. Слишком уж нереально… Но несколько часов назад, когда вы стали рассказывать про своего товарища, которого избили хулиганы… Тогда бы я точно вам сказал: нет, не придумал, и все было! Был Том, был Зиленский, был Стас. И я был с ними! Разумеется, я уже не в том возрасте, но, честное слово, войди сейчас Том, расскажи нам про вашего товарища и предложи план карательной операции, и я бы… Хотите верьте, хотите нет, но ради такого удовольствия я бы и в милицию не побоялся попасть накануне загранкомандировки… Уж сколько лет прошло с тех пор… с тех пор, как я придумал эту историю, а я до сегодняшнего дня испытываю чувство какой-то… ностальгии, что ли…

Мезенцев так и не дал мне интервью. Когда я предложил Дмитрию Андреевичу в завершение нашей на редкость содержательной беседы ответить на несколько вопросов, касающихся его нынешней деятельности и его открытий в области психофизиологии – в частности «альтруизма» у крыс линии Вистар, Мезенцев замахал руками и с негодованием воскликнул:

– Да имейте же совесть, товарищ репортер! Сами посудите, какой может быть «альтруизм» у крыс, да еще в первом часу ночи! Это же чушь какая-то!

Видимо, лицо мое приобрело выражение отнюдь не совестливое, так как Дмитрий Андреевич тут же принялся уверять меня, что он, дескать, пошутил.

– Видите ли, я раз и навсегда зарекся давать интервью, – объяснял он, заискивающе заглядывая мне в глаза. – Понадейся на вашего брата – и действительно поразительные открытия сделаешь. Волосы потом будешь на себе рвать, когда обнаружишь, что вместо собственных взглядов высказываешь, оказывается, точку зрения своего научного противника. Да миллионным тиражом! Нет, хватит с меня! Отныне я даю интервью только в письменной форме, то есть, по сути дела, пишу их за журналистов и, простите, требую, чтобы мне в обязательном порядке показывали гранки… Теперь в отношении вопросов. Разумеется, вы можете оставить у меня ваш листочек. Но, как показывает практика, мои вопросы, то есть те, которые я сам себе задаю, значительно интереснее и с журналистской точки зрения выигрышнее, чем вопросы корреспондентов. Сами посудите: кто лучше меня знает, на какие вопросы я могу дать убедительные ответы, какими – припереть себя к стенке, какими – дать себе возможность эффектно вывернуться, заинтриговав читателя… Я уже не говорю про неизбежную неграмотность вопросов, задаваемых непрофессионалами… Дайте-ка мне ваш листочек… Ну вот, так сказать, наугад: «К каким потребностям человека – биологическим, социальным, идеальным – можно отнести волю?»… Глупейший вопрос! Все равно что спросить: к какой разновидности столов можно отнести настольную лампу? Воля, молодой человек, – не потребность, а механизм для преодоления препятствия на пути к удовлетворению потребности… В общем, предоставьте это дело мне. Я недавно приобрел в Японии чудесную печатную машинку и до сих пор с упоением на ней работаю. Я вам все напечатаю, а вам останется лишь исправить орфографические ошибки, расставить недостающие знаки препинания и получить гонорар… Ну как, договорились, уважаемый интервьюер?

Вместо гонорара я получил выговор и был лишен квартальной премии. Дмитрий Андреевич обещал через три дня прислать уже готовый текст интервью, но вместо этого позвонил главному и заявил, что у него нет ни секундочки свободного времени для того, чтобы написать интервью, но что он обязательно его напишет, когда вернется из командировки.

Так и сказал, подлец: «написать интервью».

Не думаю, что он хотел меня оскандалить. Во всяком случае, по рассказам моего завотделом, Мезенцев просил главного, чтобы тот на меня не сердился, ибо, дескать, во всем виноват он, Дмитрий Андреевич. Главный и не сердился и на «ковер» меня не вызывал, а довольно-таки равнодушно влепил мне выговор и лишил премии за «срыв подготовки к печати планового материала и грубое нарушение журналистской этики».

В общем, премного вам обязан, глубокоуважаемый Дмитрий Андреевич, за вашу «банду справедливости»! Дай вам Бог отменного здоровья и высококачественных слайдов Кельнского собора!

Допуская, разумеется, общепризнанную одаренность Мезенцева в избранной им области научного исследования, я тем не менее не желал вспоминать о нем и, как мне кажется, имел на то основания.

Но совсем недавно случай заставил меня вспомнить.

Неподалеку от дома, в котором я сейчас живу, есть подземный переход: длинный, просторный, с несколькими боковыми ответвлениями, в которых, как правило, царит интригующий полумрак, едва ли, однако, предусмотренный проектировщиками и строителями. В одном из этих боковых ответвлений я и вспомнил Дмитрия Андреевича.

Помогли мне в этом трое молодых людей, назвать которых приятными не представляется возможным хотя бы потому, что лицо одного из них напоминало морду бульдога. Он подошел ко мне вплотную и мордой своей едва ли не ткнулся мне в лицо.

– Слышь, ты, додик! А ну-ка дай закурить!

Тут-то я и вспомнил Мезенцева.

Воспоминания явились сами собой и, как часто бывает с подобного рода воспоминаниями, предстали передо мной точно наяву, но во времени и пространстве, увы, отличных от тех, в которых находился я сам. Из глубины моей памяти, точно из темноты коридора, неожиданно возникли:

Сначала сам Дмитрий Андреевич с двумя девчушками на руках. Затем за его спиной образовались три темные фигуры с расплющенными лицами. Фигуры эти напали на бульдожью морду и его напарников, скрутили их по рукам и ногам, вздернули поперек туловища к бетонным перекрытиям перехода, методически перечисляя при вздергивании все их прегрешения перед миролюбивыми прохожими.

Одна из фигур, в белой рубашке с галстуком и в пиджаке с накладными плечами, подошла ко мне и произнесла укоризненно:

– Эх ты, товарищ! Мы, так сказать, пришли к тебе на помощь, а ты в нас, значит, совсем не веришь!

Мне тут же стало стыдно и одновременно радостно и легко на душе. Я вздохнул полной грудью, расправил плечи… И в другом времени и другом пространстве протянул бульдожьей морде три рубля. Более мелких денежных купюр у меня с собой не оказалось, а я, к сожалению, не курю.

Бульдожья морда по достоинству оценила мой поступок. Лицо расплылось в улыбке – вернее, морда оскалилась, а лапа потянулась к моему плечу, но не вцепилась в него, а легонько по нему похлопала, даже не оцарапав.

– А ты богатенький, Буратино. И дога-а-дливый! – похвалил он меня на прощание.

Я пришел домой в настроении человека, которого незадолго перед этим поставили спиной к стене и с полчаса дружно оплевывали с разных сторон. Едва ответив на приветствие жены, я тут же удалился к себе в комнату, больше всего в этот момент желая запереться в оплеванном своем одиночестве.

Но жена, которая всегда отличалась тем, что с удивительным постоянством препятствовала осуществлению самых заветных моих желаний, потащилась следом.

– Юрчик, а тебя тут спрашивали, – сообщила она, усаживаясь в кресло и включая телевизор.

– Кто еще?

– Заходил какой-то интеллигентный молодой человек, джинсовенький весь такой из себя, стройненький.

– Джинсовенького мне только не хватало, – проворчал я.

Жена сладко потянулась, подобрала ноги, видимо, надолго устраиваясь в кресле, и спросила:

– А кто это такой?

– Понятия не имею!

– А зря, – улыбнулась жена. – Симпатичный паренек. Ручку мне на прощание поцеловал. И имя у него такое экзотическое – Том… Есть у него к тебе какое-то дело. А какое, не сказал. Позже, говорит, зайду, если позволите. Естественно, я ему позволила.

Но березы в чем виноваты!

(Дачная история)

I

Когда пилили – не знали, когда тарахтела и завывала на всю аллею мотопила – не слышали, когда по дороге в магазин натыкались на два массивных голых ствола – не догадывались, а лишь ворчали, что загородили дорогу и надо либо на руках переносить через них коляску, либо объезжать через канаву по узкой бугристой тропинке. И лишь спустя два дня, когда все уже было кончено, когда обессученные их туши были разделаны на аккуратные чурки-вырезки и сложены в канаву – тогда только заметили. И то случайно: во время утренней прогулки четырехлетняя Катька вспрыгнула вдруг на пень и принялась на нем отплясывать, а ей крикнули – осторожней, оступишься, упадешь! И вдруг заметили два свежих пня, и вдруг сообразили – боже мой! березы спилили!

Ленка начала тут же. Горделиво вскинув голову, тряхнув пышными белокурыми локонами, презрительно сощурив глаза, она молча и неожиданно торжественно вручила своему мужу Вадиму поводок, на котором вела черного дога Флема, грациозно перепрыгнула через канаву и присела на корточки перед пнем, на котором отплясывала Катька.